Он был вспорот секционным надрезом, от паха до грудины, и довольно грубо зашит суровой ниткой. И по тому, как выглядело тело, я поняла, что оно пустое: в животе Клая не было внутренностей, поэтому шинель и болталась на нём, как на скелете.
– Это Барн? – спросила я, показав на шов.
– Я сам, – хмыкнул Клай.
Ну да, подумала я. Кому поручишь себя выпотрошить. Это нужно, чтоб друг был совсем без нервов. Но идея – на грани гениальности: гнилостные процессы и распад Клай притормозил здорово.
– А потроха где? – спросила я.
– Выкинул, – сказал Клай и пожал плечом. – Не с собой же носить.
Логично.
– Внутри засыпал солью, – сказал Клай. – Парни добыли много. Так что не удивляйся.
– Да, – сказала я. – Ты молодец. Боли вообще не чувствуешь?
– Труп же, – ухмыльнулся Клай. – Нет.
– Хорошо бы, чтоб и не чувствовал, – сказала я. – Наверное, неприятно, когда тебя разбирают на части.
– Ты же разбираешь, – выдал он.
Я замахнулась, но удержалась, хотя подначка стоила подзатыльника вообще-то.
– Ладно, – сказала я. – Работаем.
Как я его лепила – я никогда ни до, ни после так не лепила. Я бы, наверное, так лепила Валора разве что, но не довелось – и я вложилась целиком. Я Клая лепила – но… ну… красивого Клая, Клая – если бы жизнь и смерть над ним так не поиздевались, идеального Клая, в общем. И перед тем, как снимать маску, показала ему результат в зеркало.
– Ого! – протянул он. – Ничего себе!
– А я обещала, – сказала я, чувствуя невероятное самодовольство. – Ладно, захлопни пасть, а то всё съедет. Не шевелись, если хочешь быть красивым, – и немного поправила около его рта.
Маску сняла – просто отлично. Срезать плоть с костей и потом их очистить с помощью раствора Ольгера было гораздо тяжелее, просто физически тяжелее, потому что местами она присохла. Клай меня пожалел: взял второй нож для вскрытий – и обдирал собственные ноги и где ещё мог дотянуться, а я – там, где он дотянуться не мог. Я резала и думала: как славно, что я попросила ширму. Мы с Клаем одинаково ушибленные – а люди попроще, пожалуй, могли бы и рехнуться, если бы это увидели.
Клай привязал душу к костям. И мне было жутко, честно говоря, когда я окончательно очистила его скелет от плоти, но чувствовала его присутствие в этих белых костях. Не берусь судить, что он чувствовал. Мне было страшно, просто страшно отдавать мэтру Фогелю его скелет, потому что скелет был Клай, два Узла держали душу надёжно – и я десять раз повторила:
– Пожалуйста, осторожнее. Он одухотворённый. Видит-слышит-понимает. Осторожнее.
Фогель слушал, кивал – а потом вдруг оглушил меня вопросом:
– Э… а разбирать-то его как, леди Карла? Это ж ведь… целиком же надо будет разобрать его, по косточкам. Ведь не то что собачке вашей вставить язычок, простите. Мы ведь, вы сами знаете, каждую кость обрабатываем отдельно, так? Вставляем шарниры – сюда, сюда, вот сюда, здесь пойдут каучуковые вставки, чтоб спина, значит, легче гнулась… Вот сюда идёт бронза, а сюда – опять же каучук… И никак невозможно сделать, чтоб суставы не разбирать. Связки срезать, хрящи опять же…
Я смотрела на череп Клая. Клай ухмылялся саркастически – но ухмыляются абсолютно все черепа. Говорить со мной в таком состоянии он не мог, знак подать не мог. Вот же человек совершил подвиг, настоящий подвиг, а о последствиях, как и полагается, не подумал…
Вокруг нас собрались медики, стояли и смотрели на белые кости Клая – и лица у них были озадаченные. Норвуд тронул скулу Клая пальцем, взглянул на меня снизу вверх:
– Карла, а может, того… отвязать душу? А потом снова привязать? Как Церл?
– Ты, Норвуд, простой такой! – огрызнулась я. – Как ржаная лепёшка. Узлы развязать, ага. Как шнурки. Это, между прочим, смерть. Убить. А потом опять впихнуть душу в несчастное тело. Церлу, уж прости, может, было невдомёк, как там себя чувствует душа, а я убивать Клая – не буду! Не буду!
– Иначе – невозможно, – печально сказал мэтр Фогель. – Прямо так, что ли, мне резать? По нему, всё равно что живому?
Я сама понимала, что иначе невозможно. У меня душа болела, как зуб, – острой, дёргающей болью, совершенно реальной, – но что делать-то?
– Боли он не чувствует, – еле выговорила я. – А душа у него привязана ко всем костям в общем, как у живого она в теле вообще… Поэтому… ничего не остаётся. Вам, мэтр, придётся суставы разбирать. И всё вставлять. Как положено.
Молодого медика рядом со мной передёрнуло.
– Ясно, – мрачно сказал Фогель.
Смотрел он на Клая, будто был полевым хирургом и ему сказали, что ампутировать раненому герою придётся и ноги, и руки.
– А он двигаться потом сможет, Карла? – тихонько спросил Норвуд.
Я дёрнула плечами, огрызнулась:
– Да что спрашиваешь глупости! Мы вообще из разных скелетов кадавра связывали, когда делали первых, для моряков! И что, это кому-то помешало двигаться, что ли?
Вокруг меня успокоились и даже заулыбались. Разошлись заниматься другими делами – уже хорошо. А Фогель принялся, не торопясь, срезать суставную сумку на правом локте Клая – и я вдруг поняла, что смотреть не могу.
Только что всё было хорошо, но вот – у каждого, наверное, есть предел.
