Она обрадовалась, но как-то не очень уверенно, виляла хвостом и заглядывала мне в глаза, вопросительно. Я присела на корточки рядом с ней, обняла — и её носом тронула мой счастливый амулет под кителем, к которому прикоснулась гадина.
Прикоснулась, конечно, не телесно, так что не запах остался, — но то, что осталось, моя собака как раз чуяла лучше всего. Я просто не сомневалась, что всё получится.
Тяпка чихнула и тихонько, глухо зарычала.
— Ты чуешь, да? — спросила я в самое замшевое ухо. — Чуешь его?
Она сама потянулась нюхать, но опять чихнула — и злобно залаяла, повернув морду вперёд. Туда, к хуторам.
— Видишь? — сказала я Майру. — Она чует гада. Мы поехали.
— Помоги вам Господь, — сказал Майр. — Будьте осторожны, ради всего святого.
Кавалеристы молча, печально смотрели на нас. Ильк помог мне подняться в седло. Тяпка пританцовывала вокруг, приседая на передние лапы, звала нас вперёд.
— Ищи, — сказала я. — Ищи его, Тяпочка!
Ну, она была златолесская борзая. Она рванула вперёд так, что и костяшке пришлось поднажать, чтобы угнаться за моей собакой. Любила она побегать, Тяпка, а удавалось от души поноситься не так уж часто…
И охоту, даже вот такую охоту, она, похоже, тоже любила.
Просёлок вёл как раз куда надо — и Тяпка неслась прямо по нему. Вскоре лес по обочинам сперва потемнел, а потом начал потихоньку светлеть снова — и мрачная хвойная чащоба уже перед самым хутором превратилась в весёленькую рощицу из ясеней и ещё каких-то деревьев с листьями-лапками, которые не росли у нас на побережье. Вокруг было очень тихо и пустынно, даже птиц я почти не слышала, только ярко светило солнце и блестела зелень. У самых хуторов лес вдруг расступился, как театральные кулисы, дорога пошла немного вниз — и в этой самой низине стояли брошенные дома.
То есть те, что считались брошенными. У меня волоски на руках встали дыбом от нестерпимого контраста этого яркого солнечного света, беззащитных домишек, заросших кустами сирени и купами цветов, — и того кошмара, который притаился за всем этим.
Тяпка замедлила шаг, потом остановилась у ног Шкилета и подняла голову — смотрела на меня. Ильк спешился и придержал мне стремя: начиналась самая наша работа.
Тяпка стояла и рычала еле слышно. Приподняла переднюю лапу, как легавая собака, которая делает стойку, нацелила нос на беленький домик под красной черепичной крышей.
— Какая умная со… — начал Ильк, но я мотнула головой и прижала палец к губам.
Он понял, скинул с плеча винтовку, лязгнул затвором и пошёл за мной, стараясь ступать потише.
— Ищи, Тяпочка, — шепнула я одними губами.
Ощущение было такое, будто я стою совершенно голая посреди балагана, а вокруг полно лохов, только не простых, а отборной уличной мрази. Я впрямь чувствовала их всюду, у меня было такое чувство, что они нервничают, пытаются понять, что в обстановке изменилось, — и не могут, и это их злит и напрягает. Но приказа нападать им не дают.
Если Ильк прав, успокаивала я себя, то и не дадут.
Спокойно, Клешня, спокойно. Лох как лох, будь он хоть семи пядей во лбу. Мы его надуем.
А Тяпка не кинулась. Она мучительно, еле переступая, протягивая нос вперёд, вся вытянувшись, еле брела к этому дому. И я уже подошла достаточно, чтобы дом заполыхал внутри меня ослепительным чёрным жаром, — не знаю, какими словами это ещё можно описать.
Он был не мне чета, тот, кто в этом доме сидел!
Я была маленькая девочка, а он… мне он представился штормовой волной, которая смоет и покатится дальше, кошмарной и безжалостной силой. Я шла к настежь открытому, но завешенному шторкой низкому окошку дома, выходящему на широкий пустой двор, и с мучительной ясностью понимала, что он подходит к этому же окошку с другой стороны. Вот сейчас он отдёрнет миленькую шторку, вышитую розовыми цветочками, мы увидим друг друга практически глаза в глаза…
И конец мне.
Я не знала, что делать.
Я шла так же медленно, как Тяпка, еле переставляя чугунные ноги, перебирая про себя виды звёзд, щитов, охранных молитв, и всё это было — как девчоночий кружевной зонтик, когда надо как-то укрыться от надвигающейся волны высотой с дом.
Тот за окном — он не того калибра фигура был. И сейчас он уже понял, кто именно его навестил: на таком мизерном расстоянии, с его возможностями — какая маленькая и светленькая безделушка может меня прикрыть?
Последний шаг я сделала, уже слыша его последний шаг там, за стеной. И по карнизу свистнула штора. И в этот миг случилось нечто фантастически быстрое и фантастически непонятное: что-то мелькнуло мимо меня, кто-то ахнул или вскрикнул — и рухнуло тело, и всё это одновременно. И напряжение пропало мигом, будто кто свечу задул.
И Тяпка залаяла, то ли злобно, то ли радостно — упёрлась лапами в стену и лаяла в окно.
— Пойдёмте в дом, леди, — сказал Ильк. — Поглядим, что как.
Я оглянулась на него.
Он стирал кровь со штыка пучком сочной травы. И до меня дошло.
— Нет, Ильк, — сказала я. — Ты будешь здесь, брат. Пока он был живой — ты мог, а сейчас уже не сможешь. Сейчас — это моё дело.
И свистнула Тяпку, а потом дёрнула дверь.
