— О да, да, я полагаю, что понимаю. То есть, конечно же, понимаю. — В первый раз Де Салиус обнаружил некоторую неуверенность. — Да, это тяжелый удар, когда твоя собственность, твой дом вдруг уходит от тебя. Хотя у вас было предостаточно времени, больше года, чтобы приготовить себя к этой... превратности. И вы получаете достойную, вы сами согласны, компенсацию. Кстати сказать, государство оплатит все расходы по перевозке скота и другого имущества.
Старик, ворча, смял в руке официальный документ и швырнул на колени полковнику.
— Заберите эту бумажку и уходите. Я не собираюсь иметь с вами дело.
Де Салиус помолчал, сосредоточив все внимание ка сигаре.
— Попейте вашей воды со льдом, мистер Воглин, вкус у нее замечательный. Отличная тут у вас вода. Колодезная, наверное. — Ответа не последовало. — Слыхал я, трудный вы человек, но надеялся, что захотите прислушаться к разумным доводам.
— Никаких доводов слушать не желаю.
— Как утверждается в рапорте нашего инспекционного комитета по объектам владения, строительство всего полигона для испытания ракет может серьезно задержаться, если нас и далее будут задерживать эти проблемы с земельной собственностью. Мы пытаемся найти общий язык на протяжении года с лишним. Все, кроме вас, пришли к соглашению с нами. Хагард и Риз, ваши соседи, сделали это вчера, да будет вам известно.
Дедушка зарычал от омерзения и направил взгляд на пустыню.
— Мистер Воглин, — продолжал полковник, — вы в одиночестве, вы единственный задерживаете строительство. А строительство этого объекта — существенный компонент нашей государственной оборонной программы. Понимаю ваше отношение к этому месту, но и вы поймите, что интересы обороны страны имеют преимущественный вес над любыми прочими соображениями. Каждый гражданин прежде всего ответственен перед государством, и все права собственности, — полковник сладостно причмокивал, пуская в ход свою риторическую артиллерию, — все права собственности производны и зависимы от суверенности государства. Я отсылаю вас к народному праву, к Гроцию, Блэкстону, Маршаллу...
— Все это я уже слыхал раньше, у меня друг занимается недвижимостью и в придачу политикой. Как и вы. Он мне объяснил. — Дедушка снял очки, стал их протирать выгоревшим платком, по-прежнему яростно глядя на полковника. — Я решение принял. Разговоры без проку. Это мой дом. Я его не покину. Никогда не покину. Здесь я родился, здесь и умереть собираюсь. Какая разница, сколько вы там мне денег предлагаете. Какая разница, сколько судебных ордеров мне забросите. Никуда я не поеду. А попробуете вытолкать меня — стану сопротивляться. Сражаться буду.
Полковник вздохнул, стряхнул пепел с сигары, опять вздохнул — тяжеловато для улыбающегося человека. Наконец с менее широкой улыбкой он сказал:
— Свое сражение вам надлежит перенести в суд. Хотите сражаться, идите в суд. У нас цивилизованная страна, а не джунгли — попробуйте добиться отмены отчуждения. Вы ничего не добьетесь, но всегда можно попытаться, это утихомирит ваши эмоции. И вы можете ходатайствовать о большей компенсации, раз суд, пожалуй, пока еще с симпатией относится к вашим запросам. Да, любой суд присяжных вас выслушает с готовностью. Но если настаивать, как вы это делаете, на угрозе активного сопротивления или на чем-то подобном, ну тогда вы навлечете на себя всевозможные дополнительные осложнения, потеряете, возможно, часть компенсации, если не более того. Обдумайте все хорошенько, мистер Воглин. Убедительно прошу все хорошенько обдумать.
Старик ни слова. Надел очки, подлил себе воды со льдом — рукой напрягшейся, но твердой как скала. И я вновь наполнил свой стакан. Тоже сделал Де Салиус. Все мы чувствовали жажду, и она даже усиливалась из-за одурелого стрекота цикад, в кустарнике под невыносимым солнцем. Пили воду, слушали тихий напев Круситы: она в кухне готовила ужин — естественно, фасоль с соусом из острого красного перца, с яйцами и непременными ломтями жареного мяса.
Замычал теленок, оборотясь к западу, к песчаному руслу Саладо. Посмотрел я туда, но коров там не заметил. Все они попрятались в тень под тополя и тамариски. Изящные тополиные листья поблескивали на солнце, дрожа от прикосновений невидимого и неслышимого ветра. Натужно бряцая, старый ветряк у дома вертелся на своей опоре, чтобы стать лицом и уловить этот ветерок; лопасти при повороте скрипели. А ночью заквакают лягушки, одурелые от луны и от лета.
Де Салиус вытянул ноги, отодвинулся на стуле.
