Люди сбежались к подножию сопки. Толпились бестолково, крича каждый свое, и вдруг разом замолкли. Там, где бушевал огонь, что-то тяжело охнуло и загудело, будто бы сразу с остановки перешел на полный ход груженый железнодорожный поезд.
— Верховой пошел, — сказал парашютист-пожарный. — Неужели не успеем, едрена матрена? Кто тут старший? — обратился он к молча стоящим и слушающим страшный поездной шум пожара рабочим.
— Я, — Ефимов вышел вперед, хотел было протянуть руку, но тот опередил его, ухватив за плечо и поворачивая лицом к кедровникам:
— Гоните вот так — просеку. Пилы есть?
— Есть…
— Гоните топорами, пилами, зубами. Где взрывчатка, Куркин? — заорал, и ему откликнулись:
— Несем!
— Давай обходим с юга и рвем там от ручья! Слышишь?!
— Слышу.
…Работали, не замечая ни времени, ни жары, ни огненного ветра, который, поднявшись невесть откуда, раздувал и расшвыривал огнеметом пламя. Почти не говорили друг с другом, и только Красноштанов, попусту появляясь то подле одного, то подле другого работающего, что-то кричал и советовал. Его не слушали.
Охали в тайге взрывы. Пожарные, пытаясь сбить пламя, отрезали дорогу огню к кедровым борам минполосой. Еще дважды прилетал самолет, сбросив взрывчатку и еще бригаду пожарных.
Копырев, скинув энцефалитку, работал в одной майке, в три-четыре посека сваливая деревья. Работа эта была ему знакома. Только раз встретились лицом к лицу с Ефимовым, и тот, тужась поднять крупный кряж, прохрипел;
— Подмогни-ка.
И потом, когда уже отволокли лесину с просеки, сказал:
— Поговорить надо. Понял, что сотворил-то?
— Кто?
— Ты, кто же! Эх! — и махнул рукой. — Ладно, ладно, поговорим. Возьми бензопилу-то у Страхова, ею проворнее. Скажи, я приказал.
Страхов был тем самым парнем, из-за которого и возникла у Копырева с Ефимовым ссора.
— Да ладно, я топором…
Ну гляди. Рядом буду. Если что, сразу ко мне. Понял?
Копырев кивнул головой.
— Обошел! Обошел! Отходи! — кричал все тот же старший среди пожарных, выбегая на просеку.
И Красноштанов, появившись рядом с ним, подхватил:
— Обошел! Обошел, братцы! Ат-хо-ди-и-и!
Отходить к реке по склону! — командовал пожарный.
— По склону ат-хо-дить, — повторял Красноштанов.
Копырев увидел, как позади них, уже за прорубленной до самого ручья просекой, поднялся к небу черный столб дыма. В кедрачах за их спинами бушевал огонь.
— Всем! Всем отходить!
Люди, поспешно бросив работу, торопясь, потянулись к подножью сопки.
Копырев глянул туда, в уже густо задымленную даль, и ему показалось, что среди мужчин полощется на ветру подол женского платья. Кровь молотом глушила его по голове, и он почти ясно увидел, что среди мужиков, тяжело ступая, идет та давняя, забытая им, но не сердцем, девочка.
— Ты что тут? — Ефимов возник из дыма, чуть было не сбив с ног Копырева.
— Да вот энцефалитку где-то бросил!
— Вали отсюда! — заорал Ефимов и потащил прочь Копырева. Когда они, задыхаясь, вырвались к подножью сопки, люди их бригады и пожарные были уже далеко, бегом отступая к реке, к лагерю. Среди них действительно была женщина. Сладкой, совсем не ко времени, болью защемило сердце Копыреву, что-то до отчаяния знакомое было в этой женской фигуре.
— Давай на сопку к шурфу. Давай, — приказал Ефимов, и они, поборов слабость, бегом кинулись в гору к месту пожига.
Уже поднявшись почти до самой вершины, Копырев оглянулся. Там, где всего несколько минут назад были они, бушевал огонь. Пламя как будто перешагнуло просеку и сейчас, разливаясь, морем лизало кедровники. Огонь шел к Чоке, а кое-где уже упирался в берег, приноравливаясь сигануть за реку.
— Перейдет за Чоку, до Авлакана не остановится, — подумал вслух Копырев.
— Что? — Ефимов обернулся.
— Я говорю, коли за Чоку уйдет огонь — не остановить до Авлакана.
— Не твоя забота. Ты о себе думай, парень.
Шурф был почти доверху забит крупным прогоревшим, но все еще хранящим жар углем. Отчетливо было видно, как огонь, найдя потаенные сухие корешки, перебрался за бруствер и медленно растекался по вершине. Туда, сейчас бушевал таежный пожар, уходил широкий черный след. Огонь мог распространиться и от выброшенной за бруствер крупной искры. Пламя, судя по нагоревшим углям, было высоким.
— Ах, черт возьми, как в книге. Все видно. Ни хрена не отвертишься. Хоть бы выгорело все дотла… — Ефимов в сердцах сплюнул в шурф, и слюна зашипела на углях, мигом испарившись.
— Сергеи Петрович, — волнуясь, Копырев никак не мог справиться с собой: голос его срывался, — Сергей Петрович, я же говорил, говорил — сушь ведь… Вы приказали…
— Ты что… сорвался, что ли?
— Я не хотел, не хотел. Я не…
