Отоспавшись, Вениамин сходил в лагерь, отнес туда свежей рыбы, ее в Чоке было хоть ложкой хлебай, разжился махоркой, мукою, сахаром и снова залег в зимовье, предоставив экспедиционникам две куклы своих сетей.
Этой ночью в зимовье пришла Лена — худая, измученная, с изможденным, но все еще хранящим признаки красоты лицом, чуть сгорбленная от вечной работы. Лена не знала отдыха с тех самых пор, как вышла за Красноштанова. Вот и сейчас, оставив трех малых детей на попечение старшей дочери, собрала она кое-какие продукты и, болея сердцем, что муж ушел в тайгу, не прихватив даже самого необходимого, одолжила лошадь и, взяв на работе на неделю отпуск, поспешила в тайгу.
— Чего пришла? — сонно пяля глаза, спросил Красноштанов.
Лена, не отдохнув с дороги, нагрела на костерке воды и начала мыть полы в зимовейке.
— Есть тебе привезла, — выпрямилась, отбросила спустившиеся на лицо заметно поредевшие волосы, отжала тряпку, которой мыла заляпанный, жирный пол, и понесла на двор ведерко.
— Ишь комаров напустила! — заворчал Красноштанов, в душе радуясь, что Лена все-таки пришла к нему. Поднялся с нар и, шлепая босыми ногами по мокрому полу, вышел следом.
— Рыбу-то солил? — Лена глянула на бочки, кое-как сваленные под лабазом.
— Где же ее посолишь?! — неопределенно ответил он, скрываясь за углом зимовья.
— Что зимою есть-то будем? Как детей-то обихаживать? Иль наработаешь?!
Красноштанов вот уже восемь месяцев нигде не работал.
Вышел из-за угла, потянулся, глянув на реку, всю в выплесках и кругах гулевой рыбы.
Был Красноштанов угловат, неповоротлив. Длинные и сильные руки с пудовыми кулаками, которые в пьяном буйстве пускал он в ход весьма неосмотрительно, висели чуть ли не до коленей. Грудь, словно бы всегда полная воздуха, выпирала из рубахи, а спина, наоборот, была как бы вогнута внутрь. Лицом Красноштанов был чист и даже по-своему красив, прямой, четко обрисованный нос, тонкие насмешливые губы, большие глаза под густыми бровями, хорошо очерченные скулы, и только лоб не вышел: был он неожиданно мал на этой крупной, всегда чуть откинутой голове, и волосы малой скобочкой начинали расти чуть ли не от самого переносья.
— И то, пожалуй, сети-то надо поставить, — раздумчиво произнес он, не обращая внимания на жену, и спросил, словно бы обратился в пустоту: — Ты когда обратно-то?
— День побуду еще.
— Ладно, — разрешил Красноштанов. — Лошадь-то комхозская?
— Чья ни была, а вот тебе жратву привезла.
— Опять, поди, за нее спину гнуть?
— Не твоя печаль.
— Ладно, я пошел. Детям хариусков натягаю. Как дети-то? — Ему казалось, что не был он дома, по крайней мере, месяца два.
— Что им? Отца не видят, и слава те. — Лена отвечала спокойно, без признака какой-либо обиды, так, по долгу, что ли; надо отвечать — и отвечает. Все доброе, что питала она когда-то к Красноштанову, сам он нещадно выполол в ее душе. Только жалость осталась, неоправданная жалость к этому далекому, грубому, а порою просто мерзкому человеку. Она жалела его не из-за того, что он все еще оставался ее мужем, отцом ее детей, мужчиной в редкие минуты отрешенной близости, жалела она его, как жалеют только за то, что ему суждено было родиться от людей. В этой жалости была еще и вечная бабья надежда, а что, если опомнится мужик, исправится, тогда все залечит время.
Красноштанов спустился к реке, прихватив куклы сетей, швырнул их в маленькую легкую лодчонку и, помедлив, будто бы решал, плыть ему или не плыть, все-таки столкнул лодчонку в воду и неуклюже забрался в нее.
Солнце высоко поднялось над тайгою. Из-за сопок потянуло жарким ветерком, который, усиливаясь, рябил воду в уловах, гнал волну на плесах и раскачивал верхушки деревьев.
Лена навела порядок в зимовье, скатала к реке и замочила бочки под рыбу, вычистила и вымыла всю посуду. Постирала заношенные старые рубахи мужа, постель, заспанную до черноты, нарубила и поставила вдоль берега вешала.
Жара становилась нетерпимой, к потному телу пристывало платье, и горячий ветер рождал какой-то неприятный звон в ушах. Лена, прихватив кусок хозяйственного мыла, оставшиеся нестираными кое-какие тряпки, спустилась к реке, воем существом желая ее прохлады. По-бабьи сторожась, разделась под кустами, где все еще, несмотря на жару, жглись комары, вышла на песчаную косу. Нагая, эта тридцативосьмилетняя женщина была все еще красива, но эту красоту как бы трагически подчеркивали приобретенные в тяжелой работе уродства. В меру небольшая голова с пучком светлых волос, высокая, стройная шея и плавный переход к круглым плечам, которые теперь заострились, определив не в меру развитые ключицы, небольшая шафраново-нежная грудь с девическими, розовыми, совсем не материнскими сосками и живот, угловато выпирающий, по-мужски мускулистый, тонкая талия, плавная линия бедер, стройные длинные ноги, и тяжелые, раздавленные в кистях, все в темных сплетениях вен, словно бы чужие руки…
