Пожиг Копырев сделал нормальный. Нешибко и большой, но жаркий. Ефимов сам сходил на сопку, проверил и еще подкинул плах в огонь… «Дело не ждет, дело делать надо. Сухо, конечно, в тайге. А что делать? Не сидеть же сложа руки. Риск? Конечно. Но не рискует тот, кто ничего не делает… Ефимов не подведет. Ефимов сделает. Вот Аксентьев ахнет — уже перебрасывать! Вот так Ефимов! Через три дня Степка со стариком придут в Буньское…» Солнце, выйдя в зенит, будто бы прекратило свой ход, повисло, горячее, в пустой беспредельности вылинявшего неба. Где-то застрекотал самолет. Надоедливый, сухой стук мотора нарастал, и вот из-за сопки бреющим вынырнул «АН-2». Он развернулся над самым лагерем, разом взмыл ввысь, набирая высоту вдоль русла Чоки, и там у белых гольцов снова круто развернулся и пошел на лагерь, продолжая карабкаться вверх.
Ефимов следил за ним, и когда сухой стрекот во второй раз стал наплывать на лагерь, теперь только, приглушенный высотой, он поспешно смотал удочку, подхватил садок и заспешил к палаткам, провожая глазами отделившийся от самолета предмет — летчик выбросил вымпел. «Будут прыгать», — подумал Ефимов.
…Копырев проснулся от рева мотора. Самолет, почти касаясь верхушек деревьев, стремительно пронесся над ним, казалось вжимая все живое в землю. Под марлевым пологом было душно, тень порочных кустарников совсем не защищала от жары. Копырев повернулся на спину, проследил за черной тенью самолета и когда она скрылась, все продолжал смотреть в пустое раскаленное небо. Рев самолета снова наплывал на него. Копырев скоро увидел «АН-2» высоко над собой. Он плыл в небо, чуть набирая высоту, и вдруг от него отделилась крохотная капелька, за ней — вторая, третья. В небе белыми вспышками распахнулись парашюты, и было видно, как крохотные человечки что-то делают там, под куполами, обживаясь в этой неуютной пустыне.
Копырев откинул полог и, как только распустился первый парашют, услышал вдруг отчаянный голос там, у палаток:
— Горим! Горим, братцы! Горим!..
Натягивая брюки и энцефалитку, Копырев все глядел и глядел в небо на приближающихся парашютистов и не мог никак попасть ногами в сапоги и, когда снова закричали у палаток: «Братцы-ы-ы, пожар! Горим, братцы!» — кинулся, не разбирая дороги, на этот крик, ощущая всем сердцем уже не только свое горе и свою беду, но что-то значительно неотвратимое, что должно свершиться вот сейчас над всеми.
В связи с тем, что в районе создалось чрезвычайное положение с лесными пожарами, которые действуют на больших площадях, в условиях высокой пожарной опасности, и во исполнение указаний облисполкома исполнительный комитет районного Совета депутатов трудящихся решает:
Объявить в районе чрезвычайное положение, связанное о лесными пожарами, для чего:
— обязать руководителей организаций и учреждений райцентра выделить и направить в распоряжение лесхоза всех мужчин на тушение лесного пожара, действующего в районе реки Чока (50 км от Буньского), с инвентарем и продуктами питания на 6 суток. Обеспечить явку выделенных людей в лесхоз к указанному времени.
— Братцы, горим! Горим, братцы! — кричал Вениамин Красноштанов.
Его зимовье, хлипкое, кое-как скатанное строение, стояло по реке, чуть ниже лагеря геодезистов. Вот уже пятый день Вениамин отлеживался на нарах после дремучего двухнедельного запоя. Он убежал сюда из Буньского от стыда, от страха, что у Елены — жены Красноштанова — наконец лопнет терпение, и она заявит на него в милицию. Как добрался к зимовью, плохо помнил, шел он тропою несколько дней налегке, прихватив с собой только ковригу хлеба, которую и щипал весь долгий путь. После запоев он мог не есть неделю, довольствуясь самым малым. Но в этот раз дальняя дорога, нестерпимый зной, головная боль (пил он только «Солнцедар») измотали Красноштанова, и в зимовье он приплелся голодный, как волк. Четыре дня питаясь только одной рыбой, он беспробудно спал в зимовье, истекал потом и мучился от великого засилья комара.
