Вода была теплой, но Лена, поеживаясь, сжав руками груди, медленно входила в реку. Теплая прохлада реки ласкала ее кожу, и она вдруг до озноба почувствовала свое тело, тело женщины, созданное природой для любви и радости, для продолжения рода людского. Застыдившись тайги, она прикрылась руками, резко присела в воду.
Вымывшись и наплававшись, она долго еще стояла по плечи в воде, неотрывно глядя на тот берег, в темно-зеленую, с нежными выплесками лиственок глубину тайги. И уже когда вышла на косу, когда сгоняла жесткими ладонями воду, лаская ими, тяжелыми, свое тело, вдруг ощутила рядом присутствие человека. Лена оглянулась. К ней, чуть наклонившись вперед, не спеша, еще ниже, чем обычно, опустив руки, шел муж.
Она, как всегда, оказавшись перед ним беззащитной, застеснялась, пытаясь поднять платье и прикрыться, а пока, прикрываясь руками, охнула и все-таки потянула к себе платье.
— Не надо, — только и сказал он и больше не проронил ни единого слова…
…Красноштанов так же, не спеша и деловито, уходил, как и пришел, низко опустив собранные в кулаки кисти рук. Она глядела ему вслед, ощущая вокруг и в себе слепящую пустоту зноя. Ничто не изменилось в ней, ничто не откликнулось. Она вошла в воду, упала в нее, выбежала на берег, поспешно натянула платье и глянула снова вослед уходящему мужу.
Он все еще шел по косе, дымя махоркой, сосредоточенный той сосредоточенностью безделья, которая свойственна всем внутренне пустым людям.
Она глядела ему в спину, ничего не чувствуя к нему, даже вечной своей жалости, и казалось, что, растворись, исчезни он сейчас или разом сгори, она не удивилась бы этому, решив, что так в конце концов и должно было произойти.
И вдруг она увидела там, за его угловатой, тяжелой фигурой, над его большой головой, там, в сопках, за рекою Чокой, громадный столб дыма, словно бы беззвучный взрыв выбросил его в линялое небо, а чуть поодаль от этого взрыва и выше по сопке, куржавясь и выплескиваясь, полз черный-черный вал с огненно-рыжими вспышками.
— Вениамин! — крикнула она, и он неохотно обернулся. — Вениамин, гляди, гляди-тко! — Лена не в силах была произнести больше ни слова и только взмахивала и взмахивала рукой.
— Чего ты… Ну чего? — не понимал он и, оглянувшись туда, куда показывала рукой жена, вдруг как-то сразу побелел и, охнув, кинулся стремительной прытью прочь от Лены, совсем в другую от дыма и огня сторону, кинулся к лагерю геодезистов…
…— Горим, горим, братцы! — кричал что есть силы Красноштанов, и мимо него, подхватывая на ходу лопаты, топоры, все, что попадало под руку и чем можно было в какой-то мере задержать огонь, бежали к сопке рабочие.
Копырев, не ощущая собственного тела, несся впереди всех в гору, сжимая в руках топор. Сзади кто-то нагонял его, тяжело хрипя и постанывая. И чтобы уйти от этого хрипа, Копырев все подбавлял и подбавлял бег, чувствуя, что сердце его вот-вот лопнет от напряжения. «Неужели мой пожиг?! Неужели мой?» — думал Копырев.
Огонь слабыми, тщедушными ручейками полз по вершинке сопки, неуклюже взбираясь на малые деревца и кустарники, неоправданно быстро вдруг взметывался и тут же опадал и снова вился змейкой по земле, перебираясь с одной сушинки на другую, с одного листика на другой. Вершина сопки чуть-чуть курилась, и огонь совсем был не страшный и ленивый. Замяв несколько змеек, Копырев остановился, не зная, что делать и к чему приложить топор, который держал наготове. Хрип и стон за его плечами прекратился, и он понял, что слышал весь этот отчаянный бег свое дыхание. Далеко внизу ломились через тайгу его товарищи, и уже гасил парашют первый приземлившийся пожарный. Совсем успокоившись, Копырев принялся топтать огонь ногами. Потом, срубив тяжелую густую ветку ели, начал и ею охаживать квелые струйки огня, все дальше и дальше уходя по вершине к месту своего пожига. Рядом кто-то тоже топтал и охаживал веткой огонь и кричал: «С лопатами давай сюда! С лопатами!»
И Копырев уже было подался на голос, хотя в руках у него, кроме еловой ветки и топора, ничего по было, но вдруг увидел скрытый доселе от него склон сопки, а увидев, отпрянул, пораженный страхом. Там, по склону, клубясь и взрываясь густыми взрывами дыма, катил отчаянно-рыжий вал огня. Этот вал вздымался к небу, разом опадал, но не сникал, а, окрепнув, еще больше выплевывал грибовидные столбы дегтярно-черного дыма и уходил все ниже и ниже к кедровым борам в подножье сопки.
Копырев увидел, как наперерез этому огненному валу по чистому брусничнику спешат крохотные фигурки парашютистов, беспомощно слабые перед огненной стихией, туда же, к брусничнику, спешили и рабочие бригады, что-то крича и махая руками. Копырев тоже побежал туда, на мгновение остановившись перед выкопанной им ямой. Что-то остановило его внимание, когда он заглянул и шурф, но что — так он и не понял, наддавая ходу и скользя по чистому склону, заросшему брусничником. Он бежал туда, куда бежали все, — наперерез огненному валу.
