– Пусть же эти слова станут последней ложью, которую мы сегодня скажем друг другу, – молвил я. – Или мы оба не деловые люди?
Адити нахмурилась, мясистое её лицо сморщилось до такой степени, что чёрные глазки, кажется, почти совсем потонули в складках кожи.
– Это так, – согласилась она. Я чувствовал – она пытается разгадать мои намерения. Обычно на таких
редких сходках между главарями соперничающих кланов разливалась сладкая ложь, а тем временем каждый прикидывал, как бы половчее вонзить другому перо промеж лопаток. Я же заговорил почти откровенно, и, сдаётся мне, её это удивило.
– Тогда давай и побеседуем, как деловые люди, – сказал я. – Мы не придворная знать, ни ты, ни я, чтобы прятать ножи за улыбками и любезностями. У меня своя корысть, у тебя – своя, но пока они друг другу не противоречат, не вижу причины, почему мы не можем мирно уживаться в Эллинбурге. А ты?
– Вонище твоё, Колёса мои, – ответила она. – Ничего не изменилось.
– Не изменилось, – признал я. – Но скажи мне вот что: сколько собственности у тебя отобрали, когда ты вернулась с юга?
Адити сжала губы в сердитую черту, а человек, который сидел по левую руку, тот самый Грегор, наряженный в пурпурную сорочку под изысканным чёрным камзолом, склонился и что-то шепнул ей на ухо. На миг она заколебалась, затем кивнула.
– Я знаю, что Благочестивых тут винить не в чем, – произнесла она.
– Не больше, чем можно винить Кишкорезов за мои потери, – ответил я. – У нас общий враг.
– Хауэр, – злобно бросила Адити. – Вечно этому жирному слизняку хочется захапать побольше. Налоги, подкупы, разрешения, проверки, поборы за то, поборы за это. Каждый год одно и то же.
Я покачал головой.
– Губернатор каким был, таким и остался, – согласился я, – но с чего бы ему отжимать у нас заведения, если придётся самому набирать штат и самому ими управлять? Намного легче вместо этого просто взвинтить налоги. Так что за этим стоит не Хауэр.
– Тогда кто?
Перед встречей Эйльса тщательно подготовила мне речь.
– В городе новые люди, – начал я. – Понаехали из далёких северных городов, до которых так и не добрались вербовщики, и ищут лёгкой наживы. Но за ними стоит кто-то ещё, какая-то крупная шишка не из местных, которая желает отнять у нас источники дохода.
– Ты знаешь, кто это?
– Нет, – соврал я. – Но это не значит, что мы не можем им навредить. Сейчас я уже отбил все свои заведения, кроме одного, и по тому, что я слышал, могу предположить – ты занимаешься примерно тем же. Как продвигается?
Мамаша Адити прищурилась, словно заподозрила ловушку. И опять человек в пурпурной сорочке склонился и принялся что-то ей нашёптывать, скармливая нужный извод событий, который купил у него Лука Жирный, заплатив золотом из моего кошелька.
– Я потеряла людей, – призналась она через некоторое время.
– Ты? – кивнул я со скорбным видом. Со слов Лукиных осведомителей, дела у Благочестивых шли получше, нежели у Кишкорезов, но и у нас хватало потерь. – Да, люди погибли. Слишком уж много Благочестивых переплыли реку за последние шесть месяцев.
С возращения в Эллинбург я потерял в общей сложности пятерых. Шестерых, учитывая Хари, который никогда уже толком не сможет ходить и сражаться. Я знал, впрочем, что у Мамаши Адити урон тяжелее. Намного тяжелее, подозревал я. Сканийцы в основном сосредоточили усилия на её угодьях, вокруг Колёс, где располагаются мануфактуры и сыромятни. Их влекла городская промышленность, как объяснила Эйльса, и рабочая сила. Мои заведения отжали они просто потому, что те попались им под руку, но они не были так уж нужны сканийцам. Кроме одного, конечно. Его-то они по-прежнему удерживали.
Мамаша Адити откинулась на стуле и жестом подозвала незнакомого мне человека, сидящего от неё по правую руку, – здоровенного отморозка со шрамами на лице, в долгополой шубе и чёрном кожаном камзоле, шитом серебром.
По словам Луки, в Кишкорезах он недавно. Можно только предположить, что Мамаша Адити привела его с собой из-под Абингона, из отряда, которым она там командовала, но доподлинно это неизвестно. Если так – странно, что он оказался от неё по правую руку.
