Неизвестный полез за полу своей щёгольской шубы, извлёк на свет длинную глиняную трубку и передал её начальнице. Та поднесла трубку к фитилю масляной лампы, которая стояла посреди стола, раздула огонёк, и мне в ноздри ударил тошнотворно-сладковатый запах маковой смолы. По-видимому, не только нового человека привела она с собой из-под Абингона. Я заметил, как неодобрительно прищурилась Анна Кровавая. Под Абингоном маковая смола доставила нам немало хлопот, и мы все узнали этот запах. Смолу знали в Эллинбурге ещё до войны – я и сам, было дело, приторговывал незаконно провезённым зельем – естественно, с первым из Слуг королевы, с которым я познакомился, причём главным образом на смоле-то я этому сучьему выблядку и попался, но бывало это редко, да и сбывал я эту дрянь только лекарям, которые применяли её для утоления невыносимой боли. Под Абингоном смола поначалу использовалась с той же целью, пока не обнаружилось, что если курить, не только будучи полумёртвым от ран, то на душе делается чертовски хорошо. Смолу курили, чтобы было хорошо на душе, чтобы забыть об ужасах войны, чтобы наконец заснуть. И внезапно выяснялось, что, раз начав курить маковую смолу, остановиться уже и не можешь. После этого начинались трудности. Со времён войны мы всё больше и больше наблюдали в Эллинбурге смолу и то, что она вытворяет с людьми. Курильщики смолы распродавали всё, что было у них за душой, чтобы утолить пагубную страсть, и оказывались на улице. Невиданно возрос уровень мелкой преступности – даже на моих собственных улицах моих же новонабранных дозорных приходилось держать в ежовых рукавицах, чтобы не покушались на честные хозяйства. Тех, кто курил смолу и для утоления этой страсти вставал на преступную дорожку, я изгонял прочь из Вонища. Тех, кто попадался мне на продаже смолы, я убивал.
Посмотрел я через стол на Мамашу Адити, на извивающиеся клубы синего дыма у неё из ноздрей – и понял, что время на встречу потрачено впустую.
– Она не помогла бы нам отвоевать «Золотые цепи», даже если удалось бы заключить соглашение между Благочестивыми и её Кишкорезами, – объяснял я Эйльсе в ту ночь, сидя у неё в комнате, через стену от моей на чердаке «Рук кожевника». Было уже за полночь, харчевня около часа назад закрылась. За окошком над конным двором кружился снег и мало-помалу заметал деревянную раму.
– Ну и что же ты ей сказал? – резко спросила Эйльса со своим кристально чистым даннсбургским выговором. – «Я дичайше извиняюсь, но вы, кажется, курите маковую смолу, так что мы не можем работать вместе, прощайте»?
Она сидела на единственном в комнате стуле и вязала при свете масляной лампы на подоконнике. Я отхлебнул из бутылки с брагой у меня в руке и ответил:
– Нет, Эйльса, всё было не так. Я наплёл ей бессмысленных любезностей, как оно и предполагалось. Пустил в ход заготовленную речь, как ты меня научила, на случай, если всё пойдёт коту под хвост, а туда оно всё благополучно и пошло. «Да, Мамаша Адити, мы с вами друзья и деловые партнёры. Нет, Мамаша Адити, я не ищу возможности подмять под себя Колёса. Благодарю, Мамаша Адити, это для меня большая честь. Нагнись, Мамаша Адити, дай-ка чмокну тебя в твою жирную вонючую задницу!» Подумать только, какие деньжищи Лука отвалил этому хмырю в рубашечке, Грегору, а он и словом не обмолвился, что она курит грёбаную смолу!..
Я отвернулся и со всей силы саданул кулаком в стену у дверей – штукатурка потрескалась, а руке стало больно.
– Успокойся, Томас, – сказала Эйльса, и это меня настолько разозлило, что я чуть было не швырнул в неё бутылкой. Чуть было. В пальцах у неё позвякивали спицы, и этот звук пробуравливал мне голову – словно какая-то живность заползает в уши. Я сделал добрый глоток и перевёл дух.
– А это и не сработало бы, разве не ясно? – сказал я наконец. – Она, похоже, теперь у них лучший, мать её, покупатель.
– Да, я это, разумеется, понимаю, – сказала Эйльса, – я размышляю, вот и всё.
– Что ж, размышляй пошустрее. Предполагалось-то, что мы отобьём «Цепи» в следующий Божий день, а теперь у нас ни Кишкорезов, чтобы нас поддержать, ни хоть какого-нибудь долбаного плана.
– До Божьего дня ещё пять суток. – Эйльса вздохнула и отложила вязание. – Без Кишкорезов о том, чтобы идти напролом, как мы планировали, не может быть и речи. Нас для этого просто не хватит.
Я стиснул зубы. К тому времени я уже знал, что Эйльса частенько думает вслух, но, как по мне, порой это звучало так, будто она разжёвывает мне мои же собственные задачи – как несмышлёному ребёнку. Ясное дело, она просто так привыкла, но всё-таки приходилось себе напоминать не держать на неё за это зла.
– Это понятно, – силился я не повышать голоса.
– Всегда есть какой-нибудь способ, Томас. Всегда. – Она взглянула на меня и вдруг лучезарно улыбнулась, как всегда, если намеревалась сменить предмет беседы, – притом настолько резко, что у меня закружилась голова. – Тебе бы завтра сходить и проведать Билли.
– Ага. – Я был рад, что разговор о вечернем провале на встрече с Мамашей Адити наконец прекратился. – Наверно, так я и сделаю.
