Григ уже облачился в лакейские одежды и теперь слонялся взад-вперёд по комнате и дурачился, отрабатывая поклоны. Если Поль-портной и подивился моему заказу: три лакейских ливреи, изысканное дамское платье и наряд даннсбургского щёголя, то придержал своё удивление при себе и предоставил в точности то, о чём я просил. Хороший портной должен быть немногословен, как уже писалось, и Поль определённо был именно таков.
Григ и в этом дурацком одеянии походил на самого себя, но этого было вполне достаточно. Как-никак Грига-то в «Золотых цепях» никто не опознает, как и Эрика с Тесаком. Это нам с Йоханом, ну, может быть, ещё и Луке, следует опасаться раскрытия. Я оденусь как лорд, нужная одежда у меня уже есть и так. Йохан сделается столичным щёголем – якобы моим другом. Грига, Эрика и Тесака нарядим в лакейские ливреи, ну а Лука Жирный будет бардом.
Вскоре спустилась Эйльса – в одной руке пузырьки с пудрами и румянами, в другой котомка.
– Ну что, мальчики мои, кто первый?
Первым пошёл я – показать, что в этом нет ничего позорного. С тем богатством, которое обреталось у Эйльсы в котомке, было ей впору хоть открывать свой собственный театр. Спустя два часа у меня появилась лёгкая седина в волосах, бледный шрам на щеке, морщинки вокруг рта и глаз – выглядел я годов на двадцать старше, чем на самом деле. Она подержала для меня зеркало и улыбнулась
– Ты словно какой-нибудь старый герцог, а шрам заработал в юности на дуэли, – сказала она. То, что нужно.
– Спасибо, – поблагодарил я. – Отлично, Эйльса. Просто отлично!
– О, я много чего умею, Томас, кому знать, как не тебе! – отозвалась аларийка, и отпущенную колкость поддержали хохотом. – Так, сладкие мои, кто следующий?
Следом пошёл Йохан. Вчера Эрнст уложил его буйные космы в какой-то напомаженный крендель – цирюльник уверял, что в Даннсбурге все знатные господа в этом сезоне носят именно такие причёски; к тому же Йохан отрастил тонкую и острую щёгольскую бородку. Как по мне, смотрелся он смехотворно, но куда важнее, что перестал походить на себя. Эйльсе не пришлось с ним долго возиться – она лишь навела ему вокруг глаз тёмные ободки, говорящие о чрезмерно распущенном образе жизни, что было не так уж далеко от истины. Так умело орудовала она своими пудрами и румянами, что это было почти совсем как колдовство.
Сложнее всего оказалось с Лукой. Он всегда был жирным, но за последние шесть месяцев разжирел и того больше, и этого было ничем не скрыть. Пытался он отпустить бороду, но не особо в этом преуспел, и неровная щетина на пухлых щеках только заставляла подумать, что с Лукой что-то не так.
Эйльса засуетилась, развернула котомку и принялась работать клеем и маленькой кисточкой. Как зачарованный, следил я, как у Луки вырастает борода. В этой сумке было всё необходимое для лицедейского ремесла – парики, клеи, краски для волос и вещи, для которых я даже не ведал названий, – чтобы скрывать шрамы и наводить шрамы, чтобы делать бороды и прятать лысины. Когда Эйльса управилась наконец с Лукой, я мог бы пройти мимо него на улице и не признать. Теперь его украшала густая окладистая борода, он стал старше и словно бы как-то внушительнее, чем раньше. Хоть сейчас был он готов ступить на подмостки какого-нибудь великолепного театра в Даннсбурге и сыграть роль в какой-нибудь великой трагедии. Как сделать, чтобы человек выглядел как актёр? Я этого не знал, а вот Эйльса, очевидно, знала прекрасно.
Когда гримировка была окончена, на улице уже стемнело, так что мы оделись в наши наряды, а там и Анна Кровавая спустилась и присоединилась к нам. «Когда-то я была красавицей, Томас», – так она мне как-то сказала, и теперь я увидел, что это правда. Волосы у неё остались короткими, но Эйльса их навощила – и они закучерявились, к тому же Анна надела роскошное платье зелёного шёлка, за которое я отвалил Полю небольшое состояние. Шрам стал почти невидим, и если она не будет излишне двигать лицом, сомнительно, что кто-то его вообще заметит. В конце концов, знатные дамы улыбчивостью не отличаются.
– Едрёна монахиня, – выдохнул Йохан, увидев её. – Ты ли это, Анна Кровавая?
– Сам ты монахиня, Йохан, – ответила та. – Это я, кто же ещё, и, чёрт возьми, это платье меня и так уже сводит с ума.
Если вглядеться пристально, очень пристально, то под толстым слоем пудры у Анны на лице можно было едва проследить линию шрама. Тот же, кто не знает, что там есть шрам, вообще ничего не заподозрит, в этом я был уверен на все сто. Без понятия, чем Эйльса его заполнила, и оставалось лишь надеяться, что посыпка не опадёт до вечера.
