Уткнулся я подбородком в грудь и стал размышлять над словами губернатора. В какой-то момент я, по всей видимости, задремал, а через несколько часов пришёл Роган и меня растолкал. Выглядел он уставшим, с тёмными кругами под глазами на выкате – вряд ли вообще ложился. Он рассказал: губернатор распорядился пустить слух, будто мы – честные дельцы, на которых напали и ограбили, а мы, значит, исключительно защищались в пределах допустимой самообороны. Я лишь кивнул. Байкам вроде этой нет нужды быть правдивыми, даже хоть сколько-нибудь правдоподобными – коль скоро исходят они из правильного источника. Если губернатор заявил, что было так, – ну, значит, именно так оно и было, в той мере, в которой это касалось большей части горожан. Знать же это просто не волновало. Разве что из-за погибшего юного повесы возникнут неприятности, но, к счастью, угрохал его не кто-нибудь из моих, а чародей-сканиец. Стало быть, гнев общественности обрушится на таинственных чужеземцев, которые встали на пути у столь высокопоставленного члена эллинбургских деловых кругов, как я, и это хорошо.
Меня вновь покормили, а на рассвете вернули мне Плакальщиц. Выпустили из темницы – губернатор принёс извинения и поклялся перед всем миром, что будет сохранять в Эллинбурге мир вопреки тлетворному иноземному влиянию. Вот так дело и было сделано.
В то утро из дворца меня провожал лично капитан Роган, а когда двери открылись, меня ожидало нечто непредвиденное. После ночи в темнице выбрался я помятый, грязный и простуженный, но на многолюдной площади перед дворцом ждала меня Анна Кровавая. Краска совсем сошла у неё с лица, она снова стала похожа сама на себя – в мужском платье, брюках и с ярко-багровым шрамом на бледном лице. С нею были и Йохан, и Лука Жирный, и пять моих ребят, а ещё целая прорва народу из Вонища, человек под двести.
Около двухсот человек с моего околотка – все собрались на морозе, чтобы взглянуть, как я выхожу на свободу по губернаторскому помилованию. Когда лучи утреннего солнца пощекотали мне лицо – лицо добропорядочного эллинбуржца, которого несправедливо обидели какие-то чужаки, а он всё уладил самолично, сборище восторженно загалдело. Правду можно истолковать по-всякому, и мой народ, очевидно, выбрал, что ему приятнее всего будет слышать такую правду. Ну или в таком свете им это преподнесли.
Роган окинул толпу взглядом, пересчитал головы и помрачнел. Явно задумался, что могло бы случиться, если бы меня не отпустили. Бунт – неприятная штука, притом в Эллинбурге далеко не редкая. Если это заставило Рогана задуматься – ещё лучше. Дела в Эллинбурге ведутся на одну десятую часть с применением насилия против девяти десятых с помощью хитрости и правильной самоподачи, и снизить уровень насилия было в интересах каждого горожанина. Кровопролитие делу вредит, это все понимали, но всё же иногда без крови не обойтись. По крайней мере, угроза применить силу может быть полезна при заключении сделки.
Когда я сошёл по ступеням губернаторского дворца на площадь, Анна Кровавая выступила вперёд и протянула ладонь. Мы взяли друг друга за запястья – так испокон веков правая рука приветствовала начальника. Я сжал Анне предплечье и кивнул в знак признательности. Кто же её надоумил? Полагаю, Эйльса или, возможно, Лука Жирный. Глянул я Анне через плечо и рассмотрел в толпе Йохана. Он знал, что Анна среди Благочестивых на более высоком положении, и если до сих пор отказывался принимать эту истину, теперь ему никак уже от неё не скрыться. Она поприветствовала меня как правая рука на глазах у всех, а я ответил на приветствие – слишком много людей это видело, чтобы с этим не считаться. В будущем это может доставить немало хлопот, но я понимал: так надо. Понимала это, верно, и Анна, а также, что ещё вероятнее, Эйльса.
Я вышел на площадь вместе с Анной, меня хлопали по плечу и хватали за руку. Только Йохан остался в сторонке с затаённой болью во взгляде, и, ясное дело, долго эту боль упускать из виду я не смогу.
Лука пригнал изысканную карету, которую мы нанимали прошлым вечером, и можно только догадываться, что, когда мы с Анной и Йоханом в неё садились, смотрелись мы воистину величаво. Последним забрался Лука и захлопнул за собой дверцу. Постучал по крыше, кучер натянул вожжи, и вот мы тронулись. Я сел на заднее сиденье, обитое кожей, и вздохнул.
– Молодцы! – похвалил я. – Очень правильно придумали привести с собой простой народ, губернатору закрыть на это глаза не выйдет.
– Да они сами пришли, – сказала Анна. – Может, Лука запустил слушок, а силой мы никого сюда не тянули.
Я кивнул. Это было хорошо, сказать по правде, лучше, чем ожидалось.
Лука только хитровато улыбнулся и промолчал. Как я заметил, за ночь он успел смыть нарисованную бороду и побриться, и его глазки снова утопали в гладких пухлых щеках. Я готов был поставить серебряную марку: это он стоит за народным подъёмом, и задумался, в какую цену это мне обошлось. И всё же, как по мне, эти деньги были потрачены с пользой, по меньшей мере недовольная рожа Рогана того стоила!
– Как ребята? – спросил я Анну.
