Холли чуть морщится, будто ей надоело обсуждать одну и ту же тему:
– Хирургическое вмешательство не поможет – метастазы уже в печени и… в общем, повсюду. Мой лондонский онколог говорит, что… э-э… вероятность того, что я сумею пережить этот год, – максимум пять – десять процентов. – Голос у нее срывается. – Но не при тех условиях, которые я сама для себя предпочла. Если прибегнуть к химиотерапии, шансы могут увеличиться аж до двадцати процентов, но… мне не хочется провести последние месяцы жизни в жалком состоянии, когда тебя выворачивает наизнанку у каждой урны. Это, кстати, одна из причин, почему я на все лето приехала в Исландию. Таскаюсь за бедной Ифой, как тень этого, ну, из «Макбета»…
– Банко. Ифа знает?
– Все знают: Брендан, Шерон, их дети, моя ма и Эрвар. Надеюсь, он поддержит Ифу, когда… ну, ты понимаешь. Когда я не смогу. А больше никто не знает. Кроме тебя. Не хочу расстраивать людей, а потом тратить силы на то, чтобы поднять им настроение. Я тебе тоже не хотела говорить, но… ты сам спросил… Прости, что я испортила такой чудесный вечер.
Смотрю на нее и вижу Криспина Херши ее глазами, а она, может быть, видит Холли Сайкс моими глазами… А потом вдруг сразу – позже. Мы с Холли стоим у стола, обнимаемся на прощанье. В наших объятьях нет ничего эротического. Честное слово, любезный читатель. Я знаю.
Но, пока я ее обнимаю, ничего плохого с ней не случится.
Уши водителя такси украшены внушительной коллекцией железяк; я сообщаю ему название гостиницы, он кивает: «О’кей». Машу рукой, пока Холли не скрывается из виду. Мы договорились, что на Рождество я приеду в Рай, поэтому не стоит обращать внимание на странное предчувствие, будто я ее больше не увижу. Радио в такси настроено на станцию классической музыки; Мария Каллас исполняет «Casta Diva» – эта ария звучит в отцовском фильме «Батлшип-Хилл», в эпизоде с моделью аэроплана. На мгновение забываю, где нахожусь. Включаю айфон, набираю эсэмэску для Холли с благодарностью за чудесный вечер, и тут приходит сообщение от Кармен. Она его отправила, когда я читал лекцию. Текста нет. Одно изображение… какая-то метель…
Ночная метель за лобовым стеклом?
Склоняю голову набок, верчу телефон так и сяк.
Столкновение астероидов? Нет.
Да это же ультразвуковая сканограмма!
Чрево Кармен.
А в нем – временный жилец.
«Ключ» Дзюнъитиро Танидзаки. Вот, оно самое. Отыскав название в темном чулане памяти, где хранятся некогда прочитанные книги, помыслы Криспина Херши устремляются прочь от недописанного романа Девон Ким-Ашкенази («Через океанский простор», о трех поколениях запуганных и забитых женщин от Пусана до Бруклина). Я понимаю, что происходит, но не в силах остановить полет собственных мыслей. Они поднимаются все выше и выше, сквозь потолочные перекрытия, сквозь черепичные крыши, воспаряют над бункером, где временно, с 1978 года, размещается факультет английской литературы, кружат над соблазнительными изгибами театрального купола, шедевра архитектуры за авторством Фрэнка Гери; над кубиками общежитий из конструктора «Лего»; закладывают вираж над неоготической часовней времен Линкольна, великого человека; кубарем катятся между научных лабораторий из стекла и стали, взвиваются над ректорским особняком с двускатной крышей на пьедестале краснокирпичных стен, увитых плющом; проскальзывают в проем крытого прохода на кладбище, где пожизненные узники Блайтвуда, взрыхленные могильными червями, пускают корни и гордо высятся стройными рядами деревьев; и туда, на самую высокую вершину, доступную лишь беличьему племени и вороньему чину, опускается светлый ум писателя Криспина Херши, как елочное навершие; птичьи лапки Катскильских гор мокнут в величавых водах Гудзона; по горному хребту, как по краю разбитого вазона, памятной надписью вьется поезд, «глотает мили, долин вылизывает гладь». А писатель Криспин Херши воспарил над гугл-Землею, он сквозь тучи пролетает, сквозь бураны и метели, вот Нью-Йорк, вот Массачусетс, вот заснеженный Ньюфаундленд, вот и Роколл, погребенный под горою гуано, и над ним во тьме мерцает мимолетный проблеск молний…
– Криспин? – Девон Ким-Ашкенази. – Что с вами?
Судя по лицам аспирантов, из реальности я выпал надолго.
– Все в порядке. Я просто думал о романе Танидзаки, в котором великолепно использованы возможности избранной вами, Девон, дневниковой формы повествования. Он называется «Ключ». Рекомендую ознакомиться, прежде чем заново изобретать колесо. Но в целом, должен признать, – я отдаю ей рукопись, – прогресс все же заметен. Единственное, что меня не удовлетворяет, – это… э-э-э… сцена насилия. Вы по-прежнему злоупотребляете наречиями.
– Понятно, – бодрится Девон, показывая, что ничуть не задета критикой. – А какая именно сцена: в цветочном магазине или в мотеле?
