– Сам не знаю почему, но я верю тебе, Сережа. И мне немножко обидно. Или даже больно. Неужели ты на самом деле подумал, что я мог бы послать своих честных, безотказных и бесценных людей, чтобы они отравили одну подлую бабу, о которой я так много знаю, а подозреваю в еще большем. А потом для полноты картины великого возмездия мои бесстрашные люди все вместе поднялись бы на тот высокий этаж, чтобы скинуть вниз кожаный мешок, полный отборного дерьма: цинизма, садизма, самых грязных пороков и кровавых преступлений? Чтобы этот гнойный пузырь просто взорвался? Чтобы он прекратил чувствовать боль и страх? Я думал, ты умнее и глубже, прости. Конечно, я могу стать главным подозреваемым для любого мента, но не для тебя же… Да, эта падаль послала своих убийц, чтобы разорвать на кусочки маленького, нежного ребенка, который был и остается смыслом моей жизни. И что? Ты подумал, что для меня достаточно полюбоваться на грязное пятно под тем окном, чтобы решить, что справедливость восторжествовала? Это возмездие за такое страшное зло? Нет, Сережа, за такое зло расплачиваются всей оставшейся жизнью. И, по моей логике, она должна была быть как можно длиннее. Я бы пальцем его не тронул, но делал бы все, чтобы гад каждую минуту бился башкой о свое каменное уродство, чтобы понимание собственной убогости без перерыва на сон или вздох разрывало на части его гнилой мозг и выкручивало протухшие внутренности. Если бы он физически занемог, я бы самолетами возил лучших врачей мира, чтобы продлевали его жизнь и муки. Все, что он заслужил. Он должен был мечтать только о смерти. Так долго, чтобы жизнь стала казаться ему бесконечной казнью. Жалкое существование агрессивной, бешеной крысы, которая поняла свое бессилие. Ты прав в одном: я на самом деле щедрый клиент. И я не мщу за свою потерю и боль. Ни ножом, ни гранатой, ни пинком под зад из окна. Я от души хотел бы поделиться главной наукой бытия с тем, кто был рожден мусором и падалью. Извини за то, что так много о себе. Слишком долго у меня нет другой компании, кроме собственной надоевшей до судорог персоны. И о тебе, если не возражаешь. На самом деле меня не удивило твое вполне осторожное предположение. Я и сам, узнав новости, подумал о том, что в нашей страшной истории кто-то грамотно и очень вовремя нарисовал удобного для всех подозреваемого. Все на местах: самый прямой и острый мотив, возможности и устойчивая репутация бельма в глазах многих. Идеальная подстава. Вообще почерк всего замысла мне уже кажется знакомым. Какое-то уверенное идейное руководство ощущается во всех событиях.
– Черт, умеешь же ты сформулировать мысль. Мне даже стыдно стало за себя. И настолько легче, что готов тебя обнять. Спасибо за откровенность. Но у тебя же, наверное, есть свои версии?
– От объятий избавь. А насчет версий… Не скажу, что я сильно напрягался в этом направлении. Но подумал вскользь о том, вино какой страны пьет сегодня господин Иванов, он же наш ИКС. Пока ты тут сидишь со мной.
– Да елки же… Я поехал.
Виктории за всю ночь не удалось даже опустить веки, так прожигали их горячие глаза. Мозг пульсировал в режиме часового механизма, сердце ныло и рвалось. В душе темень и страшная тоска. Она думала об этих ужасных смертях, которые, конечно же, убийства. О странном состоянии дочери Лены. Вика никогда не видела ее такой потерянной, вялой, отстраненной. Появилось даже подозрение на болезнь. Вика пока даже боялась его озвучить. Но какие бы мысли ни терзали ее разум, Виктория не переставала думать об Алексее.
Вечером она пыталась даже не отвлечься, конечно, а просто нащупать способ притупить, заговорить, смягчить остроту переживаний. Долго блуждала по архиву тщательно отбираемых фильмов. Начинала смотреть и бросала, чувствуя лишь отторжение и раздражение. Когда человек испытывает настоящую боль, любая фальшь кажется почти оскорбительной.
Остановилась на фильме «Еще по одной» режиссера Томаса Винтерберга, который любила и сознательно избегала пересмотров, так впивалась в душу его отчаянная, яростная тоска. Виктория этой ночью вновь и вновь пересматривала эпизод с танцем главного героя. Когда она смотрела фильм первый раз, сразу подумала о том, что так поставить эту сцену мог только режиссер с талантом, как у Алексея. С победным, неутомимым, ничего и никого не щадящим, самоубийственным талантом. Вика убедилась в своей первой оценке. А всю оставшуюся ночь тот образ был с ней, где-то рядом, вверху, внизу, со всех сторон. Человек так жаждет выпить всю сладкую горечь одного момента грозной реальности, выжать его досуха, до последней капли жизни. Он так влюблен в собственную минутную жажду жизни и восторга… Так влюблен и благодарен, что способен выразить это лишь полетом, уносящим его с поверхности земли.
