– Ну, какие у меня соображения… Я не врач, не эксперт. При аресте она была вполне здорова, на мой взгляд. Никого подозрительного рядом не заметил. Но одно соображение у меня есть. Так выглядит «право хранить молчание», которого задержанный человек на самом деле не имеет, а получает в оперативном порядке от кукловода. Тот случай, когда молчание должно стать вечным. Мне ее жалко, если честно. Симпатичная была женщина.
Утро принесло Кольцову две мрачные, даже устрашающие новости. В СИЗО после задержания и первого допроса скончалась Юлия Высоцкая, помощник режиссера Серова. Причина пока не установлена, но есть основание подозревать отравление.
Этой же ночью находившийся в своих апартаментах в Москва-Сити Геннадий Осипов выпал из окна пятьдесят седьмого этажа. Что, конечно, классический «несчастный случай».
Плохо все, подумал Сергей. И совпадение по времени, и личности тех, кого выбрал, возможно, один и тот же «несчастный случай». А если что-то выглядит явно плохо – значит, требуется следующее: идти навстречу запаху крови, ловить детали, звать по именам… И, если очень повезет, узнать, что твое первое и самое ужасное предположение – ошибка.
Он с тяжелым сердцем набрал номер Вадима Никитина. Телефон так долго не отвечал, что Сергею захотелось броситься к машине и ехать к нему без звонка. Он знал, насколько все печально и безнадежно в том крепком и уютном доме, в тихом райском уголке. Настолько печально и безнадежно, что можно или даже нужно ожидать любой крайности. Ведь это дом не покорного, не безропотного человека, а борца и, возможно, мстителя.
– Извини, не успел подойти, – произнес наконец спокойный голос Вадима. – В ванной был.
– Доброе утро. А я уже почти у машины, еду к тебе, ничего? Ты будешь дома?
– Ну, раз едешь, куда деваться. Буду тут. Правда, общаться сегодня ни с кем не планировал.
– Вадим, со мной стоит, поверь. Пока не пришлось с кем-то другим.
– Да понял я. Жду.
Вадим сказал, что был в ванной, когда Кольцов звонил, но побриться там он явно не счел нужным. Кожа на его лице, кажется, потемнела, а щетина на щеках и подбородке стала полностью серебряной. Карие глаза с покрасневшими белками смотрели измученно и безучастно. Он провел Сергея на террасу. Поставил на стол бутылку и разлил по стаканам виски.
– Вовремя ты подъехал, Сережа. Я как раз завтрак себе тут наливаю. Прошу присоединиться. Из еды это все.
– Это, конечно, завтрак чемпиона, – улыбнулся Сергей, – но я поучаствую чисто символически. За рулем, и разъездов на сегодня получается многовато. Решил до всего с тобой пообщаться. Только сразу скажи: как дочка?
– Не знаю. И врачи пока не знают. Не помню, говорил ли я тебе, что у Кати врожденный порок сердца. Как у ее матери. Но, как нам всегда говорили, он компенсированный – благодаря правильной профилактике, поддержке, режиму и тому, что моя девочка всегда была жизнерадостной. А сейчас… Сейчас Кате тридцать два года, и у нее диагностирован инфаркт. Это очень серьезно и страшно, потому что Катя не хочет, не собирается бороться за себя. Она считает, что ее жизнь взорвалась и сгорела вместе с Витей. Он был для нее всем.
– Мне очень жаль, – произнес Сергей. – Но я верю даже не в медицину, не в пресловутое время, которое якобы лечит. Я верю в тебя. Не такой ты человек, который отпустит дочь в тот мрак, который ей сейчас кажется единственным убежищем.
– Спасибо за доверие, – буркнул Никитин и допил свой стакан. – Можешь начинать свой допрос.
– Так, – медленно проговорил Сергей. – Я правильно понимаю: ты решил, что я приехал сюда с разоблачениями?
– А что, нет? Мне только вот что интересно. А если я дам тебе возможность меня расколоть или сделаю вид, что тебе это удалось, какими будут твои дальнейшие действия? Сразу доложишь начальству? Скорбно пожмешь мне руку в наручнике и скажешь «честь имею» и «мне жаль»?
– Мне нравится созданный тобой образ, Вадим, но как-то нет охоты поддерживать этот спектакль. Я приехал сюда с одной целью: сказать, что я рядом, при любом раскладе. И не потому, что ты мой щедрый клиент. А потому, что ты для меня человек, чей выбор я приму без рассуждений и морализаторства. Самый жестокий выбор. Кто-то должен вершить справедливость, которая не обязана выглядеть невинно, как букет ромашек. Можешь принять то, что я сказал, как выверты частного фраера, но я честен с тобой. И я не брошу камень.
