– Конечно. Это его информация – и о заказчике, и об объекте компромата.
– Мы можем ему позвонить, когда я к тебе приеду?
– Не слишком подходящее время для разговоров с ним. Но если у тебя есть что-то действительно важное – тогда попробуем.
Виктория встретила дочку в прихожей. Она с болью и почти страхом констатировала, что состояние Лены не просто не улучшилось. В ее лице, в каждом жесте появилось что-то совершенно незнакомое, новое и тревожное. Это похоже на исступление, на отчаянную решимость того, кто потерял смысл и свет существования. А у Лены всегда была такая полная, осмысленная и ясная жизнь. Она с раннего детства была ее хозяйкой и так разумно, уверенно ею управляла. Какое страшное, темное и губительное для всего живого время. Юные, здоровые, умные и сильные люди не должны так ломаться даже в горе. Горе – это тоже жизнь, оно утяжеляет дыхание, но не истребляет в личности природную смелость и уверенность в себе. Так разъедает душу и обессиливает, истощает тело только неверие. В человека, людей, в целый мир. Вика знает свою дочь. Если Лена пришла к такому крайнему неверию, к полной растерянности, вызванной им, значит, она искала и нашла самые веские доказательства подлости и преступности коварных преследователей, о существовании которых раньше не догадывалась. И не где-то там, в абстрактных анализах, в казенных криминальных сводках. Лену могло так потрясти лишь то, что она узнала или увидела своими глазами совсем рядом. В границах своего личного и упорядоченного пространства. Если Лена пошатнулась от ударов правды, значит, эти удары ей нанесла не чужая рука. И она, как в младенчестве, пришла за помощью к маме.
Виктория обняла дочку, помогла ей снять пальто, мокрое от сплошного снега с дождем, провела в кухню и почти заставила выпить чашку горячего какао с молоком. В кухне было очень тепло и запахло детством.
Лена заговорила, рассказала, показала. Виктория все усваивала, понимала, принимала. Но она не издала ни звука, ни вздоха удивления. Она больше была не способна на удивление, на разочарование или потрясение из-за чьей-то подлости или жестокости. Таковы нормы в их нынешней жизненной ситуации. Им противостоят, им сопротивляются не с позиций вчерашнего прекраснодушия. Им отвечают с такой же жестокостью. Не о действиях, конечно, речь. Вика и ее семья на такое не способны и никогда не станут способны. Но, возможно, самые верные и жестокие приговоры выносят в своих душах именно мирные, добрые и любящие люди. Их сила в одном – в поисках и произнесении правды.
– Ты правильно решила, – произнесла Виктория. – Тут требуется мнение, анализ и решения Никитина. Мы ведь теперь в одной лодке горя. Он уже пострадал не меньше, чем мы с тобой.
Виктория набрала номер Никитина, до этого она разговаривала с ним всего два раза. Звонил он, хотел для себя прояснить ряд вопросов, которые касались Алексея. Это было, конечно, до несчастья самого Никитина. Сейчас Вике было страшновато даже услышать его голос. Ну, в крайнем случае, если Вадиму совсем ни до чего, она сразу извинится и попрощается. Но его голос прозвучал спокойно и даже тепло. Никитин сразу понял, что информация серьезная.
– Мы с Леной только не знаем, что можно говорить по телефону, стоит ли присылать фото, – сказала Виктория. – Может, нам приехать к вам или…
– Или, – ответил Вадим. – Я не в форме, вид непрезентабельный и, главное, не очень готов напрямую общаться с людьми, даже самыми милыми. Но думать, искать и принимать решения могу. Так что присылайте все, что у вас есть. У меня надежно защищенная линия. Фамилии, которые вы назвали, мне знакомы, конечно. Но ни Гришина, ни его жену Зинаиду лично я не знаю. Пока замечу лишь одно. Она, эта Зинаида, может быть любой – умной, дурой, красавицей или жабой. Это все совершенно неважно. Важно лишь то, что женщина, которая вышла замуж за Иванова, должна быть патологически небрезглива. А это очень серьезный симптом. Он чаще всего бывает тем знаменем, под которым совершаются самые грязные дела. Я жду материалы. Сразу отвечать не буду. Только по факту реальных выводов. И, скорее всего, через Кольцова. У меня большие проблемы с дочерью. Состояние критическое.
– Я знаю, – голос Вики дрогнул. – Даже не могу сказать, как я сожалею. Но еще на минутку вас задержу. У меня кое-что есть. Ничего конкретного, просто сообщили мне, что возможен просвет в ситуации с Лешей. Позвонила девушка из группы поиска. Она так и сказала: ничего конкретного, просто смутные зацепки, возможный свидетель, плохой, нечеткий снимок. Больше ничего у нее нет. Она ко мне приехала только узнать у меня какие-то подробности и посмотреть снимки Леши в галерее. Я даже не надеюсь ни на что. Просто думаю, что такое бывает, кого-то именно так и находят…
