Вдали, над домиком, указанным Люцией, как гигантский осьминог, как чудовищная медуза, расселся под безоблачным океанским небом вулкан Менделеева, сияя желтыми проплешинами сольфатарных полей. Песчаный отлив отблескивал, как зеркало, разбивались в рифах валы. Пустые глазницы домика меня не смутили, как и выцветшие черные иероглифы на фронтоне. Стекла выбиты? Входная дверь покосилась? Какая ерунда! Все починим.
Вот зачем только нырнула в окно ворона?
Я стоял и ждал, но ворона не возвращалась.
Тогда я толкнул дверь, и передо мной открылся еще один чудесный вид.
Правда, не на бревенчатую глухую стену, как я ожидал, а на дивную, размытую жарой панораму волнующегося залива, на недалекий обрубистый мыс с маяком, на змеящиеся по склонам холмов цунами-лестницы.
Задней стены у домика не было.
Я знал, что на местной сейсмостанции мне вряд ли помогут, но все-таки там работали сотрудники нашего НИИ, и я надеялся, что они хотя бы посоветуют, где искать нужное помещение.
Сейсмостанция, кстати, располагалась в сарае.
Среди аппаратуры и брезентовых вьючных сум ютились там три лаборанта – Долгих, Больных и Ключников. Все трое – Иваны. Недавно им стукнуло (на троих) сто семьдесят годочков, и они страстно интересовались грядущей пенсией. Холостые, бездетные, все – члены спортивных обществ. Спорт они обожали. В общество «Буревестник», например, каждого из них принимали дважды, а Больных умудрился вступить в это общество даже в третий раз, поскольку его избрали председателем.
«Только гордый буревестник смело реет над волнами над седым от гнева морем».
Все трое были не раз награждены почетными грамотами «За массовость в спорте».
А еще они были известны тем, что позировали известному островному скульптору Ефиму Щукину при создании гипсовой композиции «Сильней цунами». Обнаженные, холостые, стояли они сперва на оштукатуренном постаменте рядом с местным рыбацким клубом, а потом (когда местные мальчишки отбили у них все, что можно отбить у статуй) под горой в тени деревянных цунами-лестниц.
«Слон пришел!» – выкрикнул Иван Больных.
«Если вы с ночевкой, – расшифровал выклик про слона суровый Иван Ключников, – то спать вам придется стоя».
И добавил: «Даже не проходите».
Только поняв, что я не собираюсь проситься к ним на ночлег, лаборанты расслабились и закидали меня вопросами. Правда ли, что шлифовальщик Долгов перешел к стеклодувам? Правда ли, что стеклодув Тищенко перевелся в геологическое управление и получает теперь на тридцать рублей больше? Правда ли, что химик Власов купил маленькую дачу, а сейсмологов с Кунашира могут на все лето бросить на силос? А с будущего года пенсию мужчинам начнут назначать не с шестидесяти, а с семидесяти лет? И правда ли, что жена техника Барашкина теперь жена инженера Вершина, а жена инженера Вершина уехала с петрографом Соевым на материк? И правда ли, что на шахматном турнире в СахКНИИ (Сахалинский комплексный научно-исследовательский институт) жена Геры Шаламова выиграла у моего шефа?
На все вопросы я отвечал: «Правда!»
Волны лениво катились на низкий берег.
За ставнями часовой мастерской лениво куковала кукушка.
Под пожарным щитом, украшенным пыльными олимпийскими кольцами, лениво стоял потрепанный катафалк.
– Тебя уже заказали? – спросил я водилу.
Лысеющая голова, лохматые бакенбарды, задранный нос.
– Свободен, как птица, – обрадовался водила.
И ободрил меня:
– Время уходит, купи билеты.
– На кладбище?
– Никогда не интересуйся
– А чем же надо интересоваться?
– Всегда одно спрашивай –
И лениво, хотя и страстно, разъяснил ситуацию.
У него это не катафалк, сообщил он. У него это пассажирский автобус.
Зачем катафалк на острове – до кладбища тут недалеко. Кого нужно, на плечах донесут. «С соблюдением всех ритуальных действий». Так что не катафалк это у меня, еще раз подчеркнул водила, а настоящий пассажирский автобус. Поехать можно в аэропорт Менделеево, потом обратно. Один маршрут на весь остров. А борта иногда по месяцу не приходят. А ему, Колюне (так звали водителя с лохматыми бакенбардами), надо выполнять план. Если он продаст мне сразу все автобусные билеты, то станет ударником труда. Такого на островах еще никогда не случалось. Я за это буду ездить на его катафалке бесплатно. «С соблюдением всех ритуальных действий», – снова подтвердил он. Тормоза, правда, плохие, но Колюня приспособился, он тормозить начинает километров за пять до остановки. Он здесь каждый камень знает.
– Вот бери все билеты кучей, и едем.
И быстро спросил:
– Ты ведь домик ищешь?
И даже не стал ждать ответа:
– Собирайся! Ну, давай же! Время идет.
Колюня гостеприимно распахнул дверцу катафалка:
– Прямо к тете Лизе поедем. В ее домике тише, чем в Курильской впадине.
И я купил билеты. А Колюня километров за пять до аэропорта начал гасить скорость. «С соблюдением всех ритуальных действий». Ему это удалось. Но мы все-таки долго грохотали по дырчатым листам железа, по так называемой рулежке, на которую планируют прилетающие в Менделеево самолеты. И, только растеряв скорость, уперлись парящим радиатором в старый забор.
