«Ну да, первичники… Дохлая зона… Ни одно разумное существо не станет жить по своей воле под Стеной…» Хенк чувствовал: он, кажется, коснулся нити, которая может привести к разгадке. Но она ускользала, ускользала… «Первичники… Дохлая зона… Ни одно разумное существо…» Он вдруг улыбнулся и глянул прямо в глаза оторопевшему от неожиданности перегонщику:
– Держу пари, Ханс, что рано или поздно ты сам захочешь пожать мне руку.
– Не руку! – пришел в себя звездный перегонщик. – Какую-нибудь омерзительную псевдоподию!
«Первичники… Дохлый сектор… Нет, дохлая зона…»
Хенк встал. Он не протянул руку («какую-нибудь омерзительную псевдоподию») ни Хархаду, ни бармену Люке, он даже не спросил бармена, где обещанная им шляпа? Теперь он торопился к Шу. Его подгоняла странная догадка.
Он шел к выходу, ступая прямо по доисторическим лужам.
Он боялся упустить кончик нити, случайно подброшенный ему Хансом.
Хенк сидел перед экранами, озаренный неярким светом.
Мысль о том, что он покидает Симму, может быть надолго, может быть навсегда, ничуть его не тревожила. Он понимал Петра Челышева: таких, как он, Псевдо-Хенков следует держать подальше от настоящих людей.
И опять подумал о Симме.
Не такая уж затерянная планетка.
Если раньше о ней знали в основном пилоты, почтовики да случайные звездные перегонщики, сейчас она на слуху. Несколько крупнейших звездных цивилизаций, затаив дыхание, ждут сообщений с Симмы.
А протозиды не останавливались.
Чудовищные, невероятные массы медлительных безмолвных существ описывали какие-то сложные кривые, выводящие к единому центру – к квазару Шансон. Вселенная, конечно, большая штука, и ее не так уж просто сломать, и все же…
На всех экранах перед Хенком крутились, как акробаты, ряды цифр. Низко выли вакуумные насосы. «Лайман альфа» на глазах пробуждалась. Вместе с нею пробуждался и Хенк.
Впервые за много лет мысль об одиночестве его нисколько не угнетала.
Но зачем он так тянет время? Специально тянет? Действительно боится того, что уже никогда не увидит Симму?
Экран внешнего инфора вспыхнул.
Диспетчер смотрел на Хенка с откровенной неприязнью:
– Как у тебя?
– Норма.
– Начинаю отсчет.
Хенк внимательно вслушивался в тревожный стук метронома.
Этот стук означал: через пять минут он, Хенк, покинет Симму, через пять минут он, Хенк, возможно, потеряет последний шанс когда-либо вернуться на Землю.
– Где Челышев? – спросил он.
Из-за плеча диспетчера выглянул озабоченный Охотник.
– Петр, у меня к тебе просьба…
Хенк медлил, но Челышев его не торопил.
– Запросите Землю. Плюньте на расходы, это важно, поверьте мне. Я хочу знать… – Хенк запнулся. – Я хочу знать… Там, на Земле, в моем саду… Узнайте, жива ли белая роза?..
Челышев хмуро покачал головой, диспетчер криво ухмыльнулся.
«Ты недешево нам обходишься…» – не вовремя вспомнил Хенк.
– Линии связи уже перегружены, – помедлив, ответил Охотник. – Мы начинаем эвакуацию архивов. Но я попробую через цветочников. Обычно они не отказывают нам в таких просьбах. Правда, сама формулировка… Некий сад… Некая роза… Звучит странно… Будет нелегко убедить цветочников, но я попробую…
– Это следует сделать незамедлительно.
– Думаешь, от этого что-то зависит?
– Мне кажется, да.
– Для протозид? – не выдержал диспетчер. Но тут же спохватился. – Или для людей тоже, Хенк?
– Для людей тоже.
Луч локатора жадно щупал пространство, начиненное редкими звездами.
Весь левый экран занимала Стена. Исполинская стена тьмы, в которой не существовало ничего. Исполинская стена тьмы, лишенная времени и пространства. Истинное и бесконечное ничто.
Гибель Крайнего сектора…
Миры, сгорающие в плазменном пламени…
А может, все не так? Может, все на самом деле еще страшнее?
Может, прав арианец Фландерс и протозиды действительно способны на большее?
Хенк вдруг представил, как это может быть. Чудовищный гравитационный удар по квазарам, галактикам, шаровым скоплениям, чудовищный удар по расширяющейся Вселенной. Катастрофическое уменьшение, свертывание пространства, катастрофическое возрастание масс. Конечно, там, на Земле, в глубинах Внутренней зоны, даже столь грандиозная катастрофа будет зафиксирована не сразу. Пройдут еще миллионы лет, а фон излучения будет оставаться практически прежним, и лишь потом, когда Вселенная, сжимаясь, сократится до одной сотой нынешнего объема, ночное небо над Землей начнет светлеть, пока не станет таким же теплым, как дневное сейчас. Еще через семьдесят миллионов лет наследники и преемники нынешних землян увидят небо над собой невыразимо ярким. Молекулы в атмосферах планет и звезд, даже в межзвездном пространстве, начнут диссоциировать на составляющие их атомы, а сами атомы – на свободные электроны и ядра. Это все уже описывал Фландерс. Космическая температура достигнет миллионов градусов, работа как звездного, так и космического нуклеосинтеза окажется уничтоженной. Мир, коллапсируя, рухнет в пространственно-временную сингулярность, в ту странную область, в которой нарушаются все известные физические законы и кривизна самого пространства-времени становится бесконечной.
Хенк оборвал себя.
