Челышев ни в чем не убедил Хенка. Ну да, тахионный флот арианцев и цветочников попытается рассеять протозид. Но это ничего не даст, они не справятся с такой задачей, слишком уж несопоставимы массы.
– Мне не нравятся твои слова, Хенк.
– А мне не нравится то, что начнется у квазара Шансон, когда туда подтянутся корабли арианцев и цветочников.
– Почему же тебе не попробовать? Этот протозид, которого ты распылил… Он все еще там…
Хенк думал.
Он перебирал варианты.
Наконец спросил:
– Когда я могу стартовать?
– Через два часа. Курс рассчитан.
Они помолчали, и Челышев вдруг сказал:
– Возможно, я и правда убедил тебя, Хенк, но меня не оставляет ужасное чувство, что мы вновь совершаем ошибку.
Хенк пошел в бар.
Арианцы, как всегда, оказались бдительны.
Узнав Хенка, они сразу всей семьей дружно покинули бар. При всем унынии, что ясно читалось на их слишком правильных псевдолицах, им нельзя было отказать в гордости. Их жест отлично вписался в панораму полярных льдов, медленно разворачиваемых течением в сторону длинного антарктического мыса. Белая тоска. Холодные льды. Бармен Люке демонстративно отошел к такому же белому и холодному холодильнику, а перегонщик Ханс отвернулся. Но у стойки сидел красавчик Хархад, к нему и подсел Хенк.
– Два титучая, пожалуйста!
– Твой счет заморожен, – сказал бармен Люке, не оборачиваясь. – Мы не знаем твоих гарантов. Из-за тебя я, кажется, влетел в убытки.
– Два титучая, – вмешался Хархад.
Все это время Ханс копался в пульте климатизатора.
Льды медленно уплывали за горизонт. На мгновение вспыхнула вдали панорама ночного земного города. Настоящего земного города. Но над ним почему-то вспыхнуло небо, прожженное светом пульсара.
Ханс вновь и вновь вносил коррективы.
Наконец пахнуло влажным теплом. «Ханс, наверное, с юга».
Впрочем, на юг это мало походило. Нечто вроде огромного, плотно вросшего в болото уродливого ананаса подперло стойку. Стену закрыли рубчатые ветви кладофлебусов, вдоль стойки легла мохнатая от лишайников гигантская цикадоидея. Она рухнула, по-видимому, недавно, ее толстый ствол щетинился темными листовыми черешками, плотно упакованными в какие-то волосатые наросты. За сплетением уродливых корней, вырванных из земли, прятался, подрагивая зеленой кожей, полутораметровый мозопс, весь от коротких лап до бронированной плоской головы уляпанный неприятной слизью.
– Убрал бы ты эту тварь, Ханс, – раздраженно покосился Люке.
Перегонщик не ответил.
Тогда, усмехнувшись, вмешался Хенк:
– Вы плохо знаете историю Земли, Ханс. Сплошная эклектика. Вы перепутали все доисторические эпохи.
Слова Хенка прозвучали двусмысленно.
Пододвинув к Хенку бокал с титучаем, Хархад негромко сказал:
– Минут через двадцать Шу получит нужные карты.
– Я предпочел бы получить свой курсопрокладчик.
– Ишь какой мудрый со звезд! – не выдержал наконец перегонщик. – Что? Тебя опять потянуло к Стене? К этим безмозглым тварям?
Ханс, несомненно, имел в виду протозид.
– Я предпочел бы, чтобы вы называли их как-нибудь иначе, Ханс.
– Протозид? – Само это слово в устах Ханса прозвучало как ругательство. – Почему вы не убираетесь
Какое-то время все молчали.
Только мозопс по-собачьи встряхивался в рыхлых корнях цикадоидеи и мерзко, не к месту зевал, судорожно раздвигая мощные челюсти.
– Он омерзителен… – наконец произнес Ханс с оттенком непонятного восхищения. Он имел в виду мозопса. – Он, конечно, омерзителен… но он наш… Когда-то он обитал на Земле, дышал нашим воздухом, пил нашу воду…
– Вы и ко мне испытываете отвращение, Ханс?
Перегонщик резко вскочил, и Хархад замер, готовый вмешаться в любую минуту.
– Я бы мог убить тебя, Псевдо-хенк! – действительно с ненавистью выдохнул Ханс. – Ты чего-то все время ждешь, ты прислушиваешься, присматриваешься к нам. Ты любезен, ты прост, а где-то рядом, благодаря твоим проклятым друзьям, три древние цивилизации уже поют отходную! Ты чужд нам больше, чем эта тварь! – Ханс ткнул кулаком в сторону сразу замершего мозопса. – Зачем ты пришел к нам? Кто тебя звал? Зачем на тебе человеческое тело?
– Любовь к своему, Ханс, не должна строиться на ненависти к чужому.
– Заткнись! – заорал Ханс. – Космос ворует у нас людей, мы привыкли к этому. Но зачем он подбрасывает нам таких, как ты, Псевдо-Хенков? Разве к этому можно привыкнуть? Когда я впервые в своей жизни погнал пылевые облака к этим твоим тварям, мне говорили: «Зачем это тебе, Ханс? Пусть они сдохнут, эти первичники! Они же
