— Обижаешь, шеф! Нас там днями и ночами муштруют! Да ты хоть знаешь, что такое строевая подготовка?
— Знаю.
— Нас заставляют крыльями в такт махать, летать синхронно, к вечеру выматываемся хуже чем духи!
— А дрессировщик ваш что?
— Пока ничего не подозревает. Мы его дрессируем, чтобы думал, будто нам всё тяжело даётся. А что, только нам что ли уставать? Пускай тоже побегает, пока мы к параду готовимся!
Мне оставалось только улыбаться. Но вдруг я и сам почувствовал запах своей жены. Запрыгнул обратно на шею дракону и стал внимательно выглядывать её стройную худощавую фигуру и рыжие волосы, серебристых волосинок в которых она принципиально не стыдилась. Наконец я заметил её. Она наблюдала за разгрузкой товара и наслаждалась возможностью отчитывать аптекарей.
Мы с Роутером приземлились на оживлённую улицу с таким пафосом, на который были способны. Но жена лишь прищурилась от пыли, раздуваемой крыльями дракона, цикнула мне и продолжила свою реплику:
— Джешув! Да ты знаешь, сколько стоит эта теломераза? Осторожнее, увалень! Не ставьте трифосфат дезоксинуклеозида на солнце, он же испортится! Вот же криворукие, сколько можно вас учить. Роутер! Выплюнь голову ребёнка, паршивец! Привет, лапочка моя!
Роутер повиновался. К тому времени местные детишки на улице толпились вокруг дракона, щупали его чешую, таскали за хвост, просили его попрыгать на крыльях как на батуте, а девочки стремились погладить дракона за ушком, как котёнка.
— А где твоя форма? Неужели… — пробормотала Юлия. — А впрочем, неважно. — Сказала она и молча направилась в свой кабинет.
Я последовал за ней, но лишь только мы вошли внутрь, Юлия захлопнула дверь. Она схватила меня за талию и прижала к стене, как заложника. Я просто не смог от неё никуда деться. Да, сказать по правде, и не собирался.
Стоило бы, конечно, поподробнее расспросить жену, что именно её так напугало, но тратить на это увольнительную ни она ни я не хотели. Тем более что она ни за что не скажет правды. Проверено было уже множество раз. Каждая моя попытка поговорить с ней откровенно повышала градус напряжения, а информации давала лишь бесполезный минимум.
У неё была тяжелая судьба. Её отец был очень влиятельным политиком, который занимался очень грязными делами. Его дела были настолько грязными, что он был вынужден бросить её мать задолго до рождения Юлии, чтобы оградить её от последствий. Всю свою сознательную жизнь она никогда и ни с кем не была полностью откровенной.
Много раз я пытался помочь ей раскрыться, но эти попытки не только не увенчались успехом, но и делали её холодной, тревожной и даже апатичной. Потому я оставил в покое её личное пространство и дал ей возможность отдыхать и набираться сил в её запертом на семь замков мире тайн. Да и если по честному, хотя я и был с ней откровеннее, чем с кем бы то ни было, но ведь и я не говорил ей абсолютно всего. В любом случае, разобраться во всём самостоятельно мне пришлось бы так или иначе.
Мы лежали на её плаще прямо на полу кабинета совершенно голые. Юлия ласково трепала мои волосы одной рукой, а второй теребила армейскую титановую высокотехнологичную безделицу на моей шее.
— Какой классный у тебя чокер! А можешь мне такой раздобыть?
— Чокер?
— Блядский ошейник… — прошептала она мне на ухо и сально рассмеялась.
Но потом она повернулась ко мне спиной, нежно прижалась и тяжело вздохнула:
— Тебе нужно срочно валить оттуда.
— В каком смысле?
— Вишневский в городе.
Вишневский — мой лучший друг. Он десятки раз спасал мне жизнь. Когда он сделал это впервые, он спас не только мою жизнь, но и помог мне завершить моё окончательное превращение в эльфа. Без его помощи я бы не смог добиться своего долголетия, без его поддержки и прикрытия я бы просто не удержал оборону своих тайн от ломившихся за ними транснациональных и иностранных корпораций, всевозможной мафии и отдельных энтузиастов.
Но всё имеет свою цену. Он получил часть моих секретов, некоторые из них он доработал и даже усовершенствовал. И теперь он обрёл такую власть, которая и не снилась диктаторам ядерных держав. Страшно признаться, но он вполне возможно уже сильнее меня. Но есть одна проблема: он гуманитарий.
Инженер, посвятивший созданию двигателей всю свою жизнь, если он успешен — неизбежно начинает ценить свой труд. У него просто рука не поднимется навредить какому-нибудь механизму. Так же и я, овладевший управлением живой материей, научился ценить каждую живую клетку. Для меня навредить одной из них — это даже сложнее, чем для скупого богача расстаться с монеткой.
Но гуманитарии — совсем другое дело. У них свои представления о ценностях, и представления эти не поддаются объяснению через прагматизм, целесообразность или эволюционные пути. Гуманитарии строят бесконечное многообразие своих теорий. Их понятия пластичны и закопаны под грудами ничего не значащих терминов, которые формулируются через другие ничего не значащие термины.