Машина просигналила дважды. Отвлекшись от экрана, прежде чем подойти, я поискала эмблему «Убер». Нэш открыл для меня заднюю дверь, что я проигнорировала. Я скользнула на пассажирское сиденье впереди.
Одарив меня хмурым взглядом, Нэш постучал по окну, требуя, чтобы я опустила его. Я не стала, но водитель послушался. Морозный воздух ужалил кожу, когда тепло обогревателя улетучилось в окно. Нэш устроил представление, вытащив телефон, сделав фото водителя, потом сфотографировав его права.
– Деррик Аттерберри, Адэр-лейн 8143, у меня есть твое лицо, твои права, твои имя, адрес и номер лицензии, – предплечья Нэша покоились на раме открытого окна, его ладони были опасно близки от того, чтобы коснуться меня, – кивни, если понимаешь, о чем я.
Деррик сглотнул. Он закивал, словно болванчик на его приборной панели.
Нэш поднял свой телефон.
– У меня также есть номера всех важных политиков вдоль этого побережья, включая президента. Я могу сказать им о тебе, и мне поверят. Этический кодекс – что-то среднее между Джорданом Белфортом, нюхающим кокаин из жопы своей любовницы, и использованием младенцев как подопытных кроликов в пытках а-ля «МК-Ультра». И широкий репертуар для мести, включая, но не ограничиваясь, натягиванием твоей задницы на «Убер». – Он помолчал. – Я не велел тебе перестать кивать?
Деррик прокашлялся и вытер пот со лба.
– Нет.
– Ты следишь за моей мыслью?
– Нет. В смысле, да, – его пальцы вцепились в рулевое колесо крепче, – в смысле, слежу.
– Тогда, мать твою, кивни.
Деррик кивнул. И не прекратил кивать, даже когда Нэш продолжил:
– Довези ее благополучно до дома, дождись, пока ее гребаная входная дверь закроется, и я избавлю тебя от гнева, которого ты и представить, и пережить не сможешь. – Он полез в мой бумажник и бросил водителю три сотни. – Делай все, что она скажет, – он сунул еще три сотни во внутренний карман своего пиджака, который был на мне, коснувшись моего твердого соска, – и она отдаст тебе остальное.
Мое сердце все еще колотилось, замирая, когда мы оставили Нэша позади. В боковое зеркало было видно, как он наблюдает за машиной, пока она не завернула за угол. Я должна была заверить бедного водителя, что Нэш не имел в виду ничего такого, но:
А: Я думаю, что все-таки имел.
Б: Я вспомнила, что Нэш однажды сказал, что не целуется.
Я поднесла палец к губам, слегка коснувшись их. Я не могла выбросить из головы мысли о его губах на моих губах. Хуже, меня сводило с ума то, что я не знала, почему он сделал это.
– Вы можете отметить поездку завершенной, а потом отвезти меня обратно к отелю? – спросила я, когда водитель подъехал к случайному дому, который я выбрала.
– Эм-м…
Брови его нахмурились. Он посмотрел на три стодолларовые купюры, разбросанные по приборной панели. Он их не взял. Его руки слишком сильно дрожали по дороге сюда. Они все еще сжимали руль. На десять и два часа, словно бойскаут, даже после того, как припарковался.
Я полезла за деньгами в карман джинсов. Моя рука коснулась записки, которую Нэш дал мне в столовой, прежде чем я вспомнила, что он положил деньги в карман пиджака. Я вынула записку и достала сотенные из внутреннего кармана.
Размахивая купюрами, я изобразила на лице самое невинное выражение, какое только могла.
– Я отдам тебе их в любом случае, но он велел тебе делать все, что я скажу. Пожалуйста?
На обратном пути я включила в машине свет и прочитала записку, сведя плечи, чтобы скрыть ее собственным телом.
«Если задуматься, концепция фотографии чертовски крышесносна. Момент во времени. Запечатленный. Сохраненный. Навсегда. Я не должен был рвать твою фотку с Ридом.
Нэш».
Извинения в версии Нэша.
Я выключила свет, сложила записку как могла аккуратно и выглянула в окно на небо.
Неплохо, беззвездная ночь, неплохо.
Я пребывал в состоянии постоянного раздражения, которое любой мудак с мозгами диагностировал бы как «синие шары», потому что я не мог трахнуть двух женщин, которых хотел трахнуть. Одна из них была безликим ником, а другая сводила меня с ума, и я не совсем понимал, почему хочу ее.
Я просто знал, что хочу.
Признаться, это было все равно что протянуть руку собаке и попросить ее укусить меня. Настоящей собаке, как бельгийский малинуа или ротвейлер, но не Роско. У Роско, вероятно, зубы вывалятся, если он попытается укусить меня, и тогда он станет лысым и беззубым.
В отличие от тупых придурков, которым нравились укусы, в мои мазохистские наклонности не входила физическая боль.
А мне, мать его, было
Не один раз.
Целыми днями.
Господи, неужели я чувствую эти зубы?
Делайла со своего места наслаждалась видом рабочих. Они превратили кухню в чертов свинарник. Из моей части пентхауса раздавался грохот сверл. Рэнделл с легкостью перенес часть столешницы, тогда как его сын Бад стукался дверью шкафа обо все, пока нес ее обеими руками.
Делайла: Надо было нанять Чипа и Джоану Гейнз.
Опустив телефон, я бросил ей бутылку воды из мини-холодильника, встроенного в мой стол.
– Кого-кого?
– Серьезно?
