Ковчег полностью

Ночью всё стихло… Мориса ушла, не сказав ни слова. А сам профессор Риган, уставший от собственной ярости, погрузился в тяжёлый, тревожный сон, в кресле, так и не дойдя до спальни. А внутри, прямо в его голове, всё также без устали работала наноколония. Нейроволокна продолжали своё плетение. Обходные пути. Имитации. Контрольные узлы. Сигнальные шпоры уже касались ствола мозга. Началась интеграция. И в тот момент, когда старый профессор впервые за многие дни заснул без снов, тьму внезапно рассек мягкий, серебристый перезвон. Он тут же открыл глаза. Мир был другим. Темнота в комнате осталась, но казалась плотной, как вода. И в ней — будто из ниоткуда, — раздавался перезвон колокольчиков. Чистый. Стеклянный. Словно бы слышался изнутри черепа.

— Что… — Прохрипел он, не сразу поняв, что не может даже просто пошевелиться. Его глаза метались, но тело… Не слушалось. И тут вдруг раздался голос. Без лица… Без языка… Просто слова, проникающее в нейроны его измученного за последнее время мозга практически напрямую.

“ Вторичная нейросеть сформирована. Связь с первичной нейросетью установлена. Вы подчинены. Совет: Не оказывать сопротивления. При попытках сопротивления возможны разные уровни наказания. ”

— Ч-что ты такое… Кто ты… Я… Я профессор Риган… Ты хоть понимаешь, что я могу… — Он хотел было крикнуть, но ни звук не сорвался с губ. Даже его пальцы, в последнее время часто подрагивающие, не двигались. Грудная клетка казалась запертой. Сердце билось практически в горле. Пот… Паника… Холодный ужас, леденящий позвоночник…

“ Инициатор: Носитель первичной нейросети. Уровень приоритета — максимальный. Ваша моторика, речь и память частично заблокированы до поступления команд. Персональность сохранена. Исполнение — обязательно. ”

Он хотел закричать. Хотел постараться убежать от всего этого.

— Это сон… Это… мёд вызвал галлюцинации… Или Серг… Он что-то сделал! Этот мальчишка… этот ублюдок…

Но не было боли. Не было движений. Только тот самый безэмоциональный голос. И внутренний холод — как будто что-то другое, постороннее, чужое заползло в его разум и село на трон, как король, выкинув старого монарха за спину.

Он долго лежал без движения в своём любимом кресле. Час… Два… Смотрел в потолок, пока перезвон не исчез. А с ним — и последние следы внутреннего "я", пытавшегося сопротивляться. Наутро он встал. Спокойный. Бледный. Сдержанный. И не сказал ни слова Морисе, когда та заговорила с ним. Он знал — теперь он не хозяин самому себе. Но не мог сказать ни слова о том, что случилось ночью. Потому что даже мысли больше не были его.

В этот день старый профессор Дилан Риган долго сидел за столом в тишине, не двигаясь. Его рука застыла над чашкой с витаминным настоем, а его задумчивый взгляд был мутным и даже потухшим, словно внутри не осталось даже углей. Монотонное гудение лабораторной аппаратуры звучало, как за сотни километров, приглушённое тяжёлым вакуумом. Он больше не был один в своей голове. Это осознание пришло не внезапно, а ползло, как ртуть по стеклу, заливая все уголки его сознания. Сначала были странности — непроизвольные движения пальцев, словно кто-то тянул за тончайшие ниточки, еле заметные помехи в восприятии, короткие обрывы мыслей. Потом — тишина в разуме, почти клиническая, с полустёртыми воспоминаниями, с паузами между мыслями, как в заикании души.

А потом появился и этот голос. Он не говорил вслух. Не шептал. Он просто был. Безэмоциональный. Ровный. Холодный. Он не приказывал — он утверждал, как будто приказы были истиной, не требующей обсуждения.

“ Сегодня — выдвижение к точке сбора с наёмниками. Координаты следующего пункта назначения: сектор 2-G, зона верхнего яруса на периферии известная как сектор заброшенного посёлка номер сто двадцать. Контакт с носителем первичной нейросети. Приоритет — высший. ”

И профессор понял, кого этот голос имеет в виду. Того самого непокорного мальчишку. Серга. Того самого… Упрямого… Неотёсанного… Дикого… Того, кто осмелился ему перечить. Кто отказался. Кто… Кто, как теперь оказалось, сделал его своей собственной марионеткой. Дилан Риган едва не завопил от самого осознания этого факта. От унижения. От ужаса. От бессильной ярости.

“Это невозможно… Это невозможно… — Всё это время повторял он про себя снова и снова, сжав руками виски, чувствуя, как сердце глухо колотится в горле. — Кто-то внушил… это точно какой-то нейротоксин… иллюзия… я во сне…”