Гермес огляделся в зеркале. Мышцы горели аж до боли, в глазах темнело от чрезмерных нагрузок. Но — его девчачье тело было все таким же хилым и хрупким. Сейчас только короткие волосы на голове выдавали в нем нечто иное, отличное от обычной девушки. При этом в мозге творилось черт-те что. Он не мог признать в себе нового человека — все эти изгибы, округлости, нежный подбородок, выпирающий копчик… влагалище и грудь, в конце-то концов!
И вишенка поверх — цветастое короткое платье с белыми кружевными трусами.
Наверное, никто не желает судьбы, предопределенной кем-либо. И Гермес-Афродита не готов был рабски служить — ведь его амбиции сами требовали власти. Когда приступы ярости сошли на нет, и он перестал захлебываться слезами, появилась возможность подумать. А после — и принять важные решения. Шаг за шагом, кирпичик по кирпичику, — как учил отец.
Паровоз тронулся полчаса назад. Зенон куда-то запропастился, и это было только на пользу. Когда садист Эскул, у которого от доброго лекаря Эскулапа было лишь имя, вошел в вагон к Афродите, то не увидел привычной тренировки. На постели вздымалась гора белья, что удивило его. Но едва хирург поднял одно из одеял, как сзади его обхватили жилистые руки.
Эскул был не слабак, он вообще любил причинять боль, поэтому взять его голыми руками было трудно. Несколько оборотов, подножка и удар спиной о шкаф — и он почти освободился… когда Дита набросила что-то. Перламутровые шарики на грубой нити врезались в шею, передавливая жизненно важные дыхательные пути и кожу. Ручьем хлынула кровь, и Эскул внезапно обессилел. Все еще дергаясь, хирург свалился на железные половицы, и его тело обвисло, прекратив сопротивление. Гермес поднялся, брезгливо оглядел кровь на четках, украденных у Диониса, и хотел уже обтереть их о платье — но передумал. Он урод — но не замараха.
Елена Ивановна скрутилась на диване, держась за живот, и я взял ее ладонь сразу же, как только вошел. Она пыталась выдернуть руку, но делала это слабо и неуверенно. Тогда я погладил ее волосы, нашептывая ласковые, успокаивающие слова. Это был мой шанс.
Я думаю, что не нуждается в пояснениях стремление всех девушек заполучить настоящего мужчину — сильного и храброго, мужественного и волевого. Благородного рыцаря из Средневековья. Только они забывают, что эти рыцари, даже их лучшие представители — трубадуры и менестрели — держали своих дам сердца взаперти в высоких замках, иногда сочиняя в их честь приторные любовные баллады. Горин был похож на них. Трубадур — только он не сочинял стихи самостоятельно, а преимущественно цитировал своего любимого Шекспира. Артист, как никак.
Полковник был таким, как мечтают все женщины. Дерзкий, уверенный в себе, и действительно имеющий за собой силу — и в характере, и в жизненном положении. Мачо, гладиатор, воин — в лучших значениях этих слов. И даже чувствительный — хотя, в свою сторону. Правда, на компромиссы с прекрасной женой он оказался не способен, а взаимные уступки — это главное в семейной жизни. И я понял, что предо мной открылось окно возможностей.
— Все рассмотрел? — с вызовом спросила Кареглазка, все же выдернув руку и отстранившись.
— Поверь, я хотел бы его остановить, но меня стошнило в этот момент, — я оправдывался, чувствуя странное полузабытое ощущение — угрызение совести.
— Брось! Я и не ожидала от тебя помощи, — она устало прикрыла глаза, на которых застыли слезы. А еще у нее запеклась кровь на разбитой губе. — А когда-то я его любила.
— Все будет хорошо, — повторил я заученную фразу, которая всегда срабатывала. — У тебя все получится. Не обращай внимания — ни на Горина, ни на кого. Иди к своей цели. А кто тогда, если не ты?
Она заплакала еще громче, правильнее даже — зарыдала.
— Я не могу его открыть! Не могу подобрать код!
Абсорбент быстро поглощал хаос в голове, возвращая мне привычную логичность.
— А где Ковчег? Где кейс?
— В сейфе, — она указала рукой в сторону своего кабинета по соседству.
— Доставай. Я сейчас, — и я унесся в чулан.
Когда я вернулся, дипломат уже лежал на диване возле Елены Ивановны. Только отреагировала она на мое возвращение не очень радостно.
— Что? Нет, так нельзя! — возмутилась она, широко распахнув глаза.
— Почему? Я аккуратно, — и в руках завизжала болгарка.
Кареглазка ахнула и вскочила, чтоб помешать — но я уже лихо работал. Металл оказался прочным, шлифмашина вибрировала и отскакивала, но я упорно прижимал ее к кодовому замку. Как бы диск не разорвался — эффект будет, как от гранаты, взорванной в замкнутом пространстве. Крылова верещала — там реально могло быть что угодно, вплоть до радиоактивных элементов или бактериологического оружия. Наверняка, она думала — как можно быть таким дебилом, как я?
