Взамен он просил немного — лояльность и дисциплину, труд и дружбу. А от Лены — любовь, которая была ему обещана. Гибель Данила подкосила его, и он долго винил в этом именно молодую жену, которая не смогла или не захотела найти общий язык с его сыном. Однако их отношения снова получили шанс, когда она согласилась родить. Илья надеялся, что появление общего ребенка поможет ему справиться с ежедневной болью. Ежедневно он приходил в Данину комнату, садился на пустую кровать и мечтал, что скоро здесь снова зазвучит детский смех.
Теперь все это оказалось под угрозой. Он, конечно, и раньше осознавал, что их отношения трещат по швам. Не всегда они с женой понимали друг друга, ссорились — ну, с кем не бывает? Ссоры — это вообще неотъемлемый компонент человеческих взаимоотношений. И все же он надеялся, что супруга видит и ценит все то, что он для нее делает. А потому, когда Степа под синей елью сообщил, что видел изменяющую с выродком Елену Ивановну — Горин влепил лейтенанту в ухо. Он не мог в это поверить. Когда же он нашел свои цветы в собственном бачке…
Жена знала об этом, однозначно знала. И когда он метался по Крепости в поиске вандала, и когда скандалил дома — все это время она знала. Почему ничего не сказала? Как розы оказались в мусоре? Кто их принес?
А потом он увидел, как жена шепчется с Менаевым, как задерживаются их ладони во время случайных, казалось бы, прикосновений… и Горин застрелил Агафона. Сбрендил. Излил гнев. Показал власть. Продемонстрировал проходимцу, кто в доме хозяин.
Остаток дня полковник все больше напивался. Его перестали интересовать бытовые вопросы и геополитические расклады, как например, падение форта Джефферсон. Ему нужно было расслабиться, и он занялся любимым делом — театром. А черномазый Томас стал целой находкой, позволившей воплотить в жизнь тему безудержной ярости и ревности, витавших в атмосфере. Горин достал из ящика новую бутыль.
****
Елена Ивановна рассчитывала отправиться в Биоген уже завтра.
— Время не терпит, — сказала она. — В этом году аномальное тепло, льды тают, и морфы собираются у буферной зоны. Если мы опоздаем, колонии в Арктике будут атакованы, и человечество лишится возможности победить фуремию.
Дело оставалось за малым: уговорить мужа на срочную экспедицию, и оставить с ним Милану, которая уже много ночей не засыпала под мамину колыбельную. А значит, мы с Кареглазкой сегодня больше не увидимся. Поэтому я позволил себе накатить настоянной календулы.
Я расстроился, что не увижу Лену до завтрашнего утра. Хотя в сфере секса мы прогрессировали. Даже умудрились сделать это в Логосе. Моя Кареглазка оказалась агрессивной и напористой в этом плане — она активно вовлекла мою голову туда, куда я никогда принципиально не пристраивался. При этом, мы сделали это, когда она стояла, прислонившись к стене чулана, лишь приспустив колготы и нижнее белье.
Честно, я такие вещи не делал с универа, со времен Вероники. Потом я разочаровался в женском поле, а после Вспышки — во всем человечестве. А тут… такое. Мне понравилось. Ее аромат, нежность, бархат кожи… ее горячая женственная сущность была настолько близко, настолько осязаема, что еще ближе просто не могла быть. А она наслаждалась властью надо мной, и вела себя, как царица. Ох уж эти современные леди!
И меня это напугало — до чертиков прям. Может, она меня просто использует? Может, я не должен делать это? Она, значит, будет уговаривать мужа — знаю я, как жены уговаривают мужей! — а я потом буду ее целовать?! Это ведь демонстрация слабости с моей стороны? И почему это «вы не можете быть соперниками»? Я ведь трахаю чужую супругу — как это я не соперник для ее мужа? Или она имеет в виду, что у меня нет шансов против Горина? Что со мной — несерьезная интрижка?!
Я испугался, меня стало колбасить, и чем больше я погружался в алкогольную темень, тем больше меня охватывало отчаяние. Почему? Все просто — я не такой. Я не должен был заморачиваться несерьезностью намерений старшей замужней девушки, да еще и с «прицепом» в виде спиногрыза. Наоборот, это должно было меня обрадовать. Но — я почувствовал к Кареглазке странные чувства, сродни тем же, что испытывал к Веронике. Только еще сильнее и ярче. Я почувствовал, что она поселилась в моей голове, и даже когда я думаю о выпивке или баранине — огненно-карие очи тут как тут.
Это делало меня слабым. Это делало меня зависимым. Это погружало меня в хаос эмоциональности и соответствующих ошибок. Это делало меня рабом — в конце-то концов!
****
