В дальнейшем Н. Я. Данилевский вывел особый «закон», по которому «ход развития культурно-исторических типов похож на многолетние однополые растения, у которых период роста неопределенно продолжителен, но период цветения и плодоношения относительно краток и истощает раз навсегда их жизненную силу». «Для римского мира этот период расцвета составляет 400 лет, для Греции — 600 лет, для евреев от времени Самуила до Ездры и последних пророков — от 500 до 600 лет и т. д.»[93]. В последнее время эти цифры, определяющие якобы периоды подъемов и спадов в развитии отдельных народов и их объединений, были удвоены и «округлены» до 1200 лет[94].
Обсуждение этой проблемы может увести нас в сторону от основной темы книги. Поэтому ограничимся лишь одним замечанием. Расцвет былых племен и народов должен определяться не по физиологической мощи людей и их объединений, а по их вкладу в развитие цивилизации, в мировую культуру, в поиск новых, прогрессивных форм развития человечества. Абсурдно считать, что монголо-татарские, фашистские нашествия относятся к периодам расцвета породивших их государств.
Подведем итог затянувшемуся рассказу о причинах миграций кочевников-скотоводов. Несмотря на всю условность выделения чистых типов миграций степняков (имевших часто смешанный характер), можно все же попытаться подразделить их на хозяйственные, спасительные и агрессивные[95].
Хозяйственные перемещения имели главным образом социальную основу, так как определялись особенностями экономики кочевников, находившихся в постоянном движении в поисках пастбищ. Такие передвижения скотоводов не выходили, как правило, за пределы степной зоны.
Спасительные миграции определялись экологическими кризисами, возникавшими в степях в связи с засухами и падением биологической продуктивности пастбищ. Гонимые бескормицей кочевники в этом случае иногда уходили за пределы привычной для них степной зоны.
Агрессивные миграции имели в основном социальные корни, они не могут быть объяснены ни хозяйственными нуждами, ни экологическими причинами. Орды воинственных кочевников в этих случаях выходили далеко за пределы степной зоны. В дальнейшем большая их часть должна была вернуться в степи, так как иначе они должны были бы изменить тип своего хозяйства, к чему кочевники еще не были подготовлены.
К этому третьему типу миграций, несомненно, относятся нашествия монголо-татарских орд Чингис-хана, Батыя и Мамая.
Епископ Владимирский Серапион писал в 1270 году: «Се уже к 40 лет приближаеть томление и мука, и дане тяжькыя на ны не перестануть, глади, морове живот наших; и всласть хлеба нашего изъести не можем… Кровь и отец и братья нашея, аки вода многа землю напои… мьножаища же братья и чада наши в плен ведени быша; села наша лядиною поростоша»[96].
Созданной неимоверными усилиями земледельцев Северо-Восточной Руси системе сельского хозяйства был нанесен страшный удар. Перед монголо-татарским нашествием этот район (благодаря переходу от подсечно-огневой системы земледелия к паровой и трехпольной) находился в стадии хозяйственного расцвета[97]. Особую роль играло испокон веков мало облесенное Владимирско-Суздальское ополье с его черноземовидными плодородными землями. Уже в XII веке этот район отличался от окружающих лесных территорий высоким уровнем пашенного земледелия, пришедшего на смену менее рентабельному подсечному, или лядинному, огневому земледелию.
В XII–XIII веках это ополье, пишет Г. Е. Кочин в книге «Сельское хозяйство на Руси конца XIII — начала XIV в.», было житницей северо-востока Руси. Наиболее важными районами интенсивного развития полевого пашенного земледелия здесь были Юрьево Поле и Углече Поле. Благодаря эффективному сельскому хозяйству в этих плодородных районах возникли древнейшие и богатейшие города Северо-Восточной Руси: Ростов, Суздаль, а затем Владимир, Переславль-Залесский, Углич, Юрьев-Польский. Характерно, что большинство этих городов возникало не на больших водных путях, а вдали от них: в центре и по периферии плодородных ополей[98]. «Появление и рост в XII и в начале XIII в. новых городов — Москвы, Твери, Звенигорода, Клипа, Костромы, Дмитрова, Галича, Нижнего Новгорода и многих других — явилось результатом роста численности населения в районах их возникновения и экономического процветания этих районов»[99].
