Но Л. Н. Гумилев был прав, когда обратил внимание на усилившуюся угрозу Руси после принятия Золотой Ордой в 1312 году единой религии — ислама. Монгольские племена, как известно, придерживались шаманизма, длительное время остававшегося господствующей формой их вероисповедания. В отношении других религиозных традиций они отличались — до поры до времени — веротерпимостью и гибкостью. Ордынские ханы своими ярлыками определяли права и преимущества русского духовенства, стараясь расположить его в свою пользу. Ярлыки запрещали нарушать права духовенства, которое судилось своим, независимым судом, было свободно от податей. Крестьяне, жившие на церковных и монастырских землях, освобождались от дани и других повинностей. Подобные льготы привлекали сюда многих переселенцев. Число восстановленных и вновь построенных монастырей резко увеличилось в XIV веке.
«Духовенство, пощаженное удивительной сметливостью татар, одно — в течение двух мрачных столетий — питало бледные искры византийской образованности. В безмолвии монастырей иноки вели беспрерывную летопись… Но внутренняя жизнь порабощенного народа не развивалась. Татары не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля»[110].
Объединение разноплеменной массы кочевников под флагом единой религиозной идеологии призвано было придать кочевникам новую силу. С этого времени Русь действительно находилась под угрозой не только экономического, но и духовного порабощения. Но центробежные процессы феодальной разобщенности оказались более могущественными. Затяжные политические и династические кризисы начали подтачивать и разрушать, казалось бы, незыблемый ордынский монолит. Такие кризисы особенно обострились в Орде после смерти Менгу-Тимура в 1281 году.
При малейшем ослаблении монголо-татарского гнета русский земледелец быстро набирал силу. Несмотря на все страшные невзгоды, утраты, он упорным трудом создавал материальную основу для освобождения. Специалисты по древнерусскому земледелию свидетельствуют, что к концу XIV века Русь не только восстановила свое сельское хозяйство, но и шагнула вперед. Это произошло благодаря применению эффективных методов хозяйствования: полному отказу от подсеки и «повсеместному применению полевого пашенного земледелия»[111].
В кромешной мгле, окутавшей Россию со времени нашествии Батыя, забрезжил рассвет. Навстречу ему шли объединенные полки Северо-Восточной Руси под водительством Великого князя московского Дмитрия Ивановича на Куликово поле. Они бросили вызов монголо-татарскому владычеству и готовились вступить в открытый бой с Ордой.
Его планы нового нашествия имели еще более зловещий характер. Он намеревался осуществить не просто набег с целью грабежа и увеличения размеров дани, а полностью захватить и окончательно поработить русские княжества: «…какие города наилучше понравяться нам — тут и осядем, и Русью завладеем»[113]. Особую ярость вызывала у Мамая Москва, ставшая к тому времени центром объединения русских сил против Орды. Растущую мощь этих сил продемонстрировал Великий московский князь Дмитрий Иванович. Всего два года назад (в 1378 году) на реке Воже (правый приток Оки) он разбил крупный монголо-татарский отряд. В этом бою были убиты некоторые военачальники Мамая.
Дмитрий Иванович был молод: только через месяц после Куликовской битвы ему исполнилось 30 лет. Письменные источники, несмотря на этикетный характер описания видных деятелей средневековья, доносят до нас живой образ Великого князя московского. Он высок, дороден, темноволос, с окладистой бородой и большими умными глазами. Дмитрий Иванович часто прислушивается к мнению соратников, но в ответственные моменты действует решительно и самостоятельно.
«Молодость (умер 39 лет), с 11 лет на боевом коне, четырехсторонняя борьба с Тверью, Литвой, Рязанью и Ордой, наполненное шумом и тревогой его 30-летнее княжество, и более всего великое побоище на Дону, положили на него яркий отблеск». Такую характеристику дает Дмитрию Донскому историк В. О. Ключевский. (Сочинения. Т. II. Курс Русской истории. Ч. 2. М., 1957. С. 145).
Перейдя Волгу, Мамай со своими ордами вторгся в восточноевропейские степи. Он дошел до Дона и стал кочевать где-то в районе его левого притока — реки Воронеж, намереваясь ближе к осени идти на Русь. Обычно считают, что он выжидал время для объединения своих сил с войсками литовского князя Ягайла и Олега Рязанского. Но гордый Мамай считал, что способен самостоятельно, без помощи союзников, осуществить свои планы. В этом случае вся слава и добыча досталась бы ему одному.
