Я снимаю грязную рукавицу, залезаю в карман, в котором та самая записка, обжигающая ладонь и сердце. С минуту колеблюсь, а потом уверенно вынимаю ее и протягиваю Малому. Он делает вид, будто это мои какие-то очередные чисто девчачьи загоны. Но беспокойство подспудно, против воли все же закрадывается. И прежней открытости как не бывало.
– Что это? Пять апельсиновых зернышек?
– Почти, – коротко отвечаю.
Нехотя, с пренебрежением берет окаянную записку. Пока читает внимательным, тревожным взглядом, пальцы его чуть дрожат и кровь отливает от лица.
Да, я живодерка. Я наслаждаюсь его реакцией. Иногда на меня находит. Вернее, из меня выходят демоны. Это происходит, когда мне надоедает восхищаться человеком, которому завидую, а вместо этого возникает непреодолимое желание поставить его на место. Я запоминаю в это время мельчайшие шевеления своей души, чтоб потом перенести их на бумагу. Своих героев люблю больше, чем своих близких, потому что первые не предают, не бросают, не ругают. Они никуда от меня не денутся, потому что они и есть я сама.
Но в данном случае меня оправдывает тот факт, что не я начала этот треклятый разговор. И инициатива продолжить его в неприятном ключе тоже принадлежит не мне.
– Ну что? Что-то изменилось? – издеваюсь.
Господи, я до сих пор покрываюсь коркой стыда за то мое поведение, за те слова, за ту ухмылку, которые себе позволила. Сколько лет прошло, никого из них со мной рядом не осталось: ни Малого, ни Санни, – а корка стыда все никак не отвалится. Потому что если отвалится, то снова начнут кровоточить раны. Простите меня, душевные дети Малой и Санни! Да, теперь они для меня дети, потому что я стала старше, а они… Они так и сохранились в том своем возрасте восемнадцатилетних. Остались в своем вечном и чистом сне да Винчи.
– Где ты это взяла? – строго спрашивает Малой. Он держится молодцом. Практически ни один мускул не дрогнул. Только желваки чуть заходили. Вот она, Папина мильтонская школа! Морда кирпичом, и невдомек остальным, какие внутри страсти бушуют.
Звенящим от напряжения голосом вещаю про туалет, про олимпийку… До дрожи оцениваю буравящую силу братского взгляда. Вот он, значит, какой на работе!
Малой после моих признательных показаний прикидывает что-то в уме:
– То есть она даже не в курсе? – хватается он за обнаруженную соломинку.
– Да какая разница? – не выдерживаю. – Важно, что ей написали. Мне вот такие записки не пишут, – пытаюсь до него достучаться, оборвать все сомнения.
– Тебе не пишут, – соглашается Малой.
И мне обидно, как именно он это произносит.
– И что мне с этим делать? – совсем теряется парень.
– Можно проследить, – бормочу еле слышно, заливаясь краской.
– Что сделать? – брезгливо щурится он.
Прямо физически ощущаю, как теряю в его глазах человеческий облик.
– Проверить, – затравленно отзываюсь. Все мое фанфаронство как рукой сняло.
– Но если она не в курсе, то как проверить?
– Тогда хотя бы предъяви, – нахожусь я.
– И придется объяснять, как ко мне
Некоторое время сохраняется тишина. Малой, стиснув челюсти, упорно молчит. Еще бы! Голова, наверное, от таких новостей идет кругом.
– Что будешь делать? – осмеливаюсь спросить после затянувшейся паузы.
– Решу, – выдавливает севшим голосом и, пряча записку в карман, просто уходит.
Провожаю его взглядом и надеюсь, что презирает лишь мой поступок, а не меня саму в целом. Но верится в последнее с трудом, потому не остается ничего другого, как снова захныкать. Губы мои дергаются, и, не дожидаясь первой слезы, роняю голову на руки. Таков вечный мой удел. Ничего не делаешь – плохо, а сделаешь – тоже ничего хорошего.
Ржавое днище старого худого ведра не выдерживает подо мной, и я проваливаюсь уже в буквальном смысле. Еще больше заливаюсь крокодиловыми слезами.
В этом положении находит меня предовольная Хаят. С Люськой они точно на сериальной почве помирились. Или Люся снова посулила в необозримом будущем какие-то мифические отступные в мою пользу.
Зовет чай пить. «То ли чаю попить, то ли повеситься», – вспоминаю некстати.
– Ты чего, оглохла, что ли? Или заработалась? Битый час тебя кричу сверху.
Видит, что что-то со мной не так, спускается, подходит ближе.
– Где Малой? – спрашиваю, не отнимая ладоней от лица.
– Укатил. Люська говорит, к этой своей,
Соскучилась по мне старуха. Решила по душам пройтись.
– Такая! – отвечаю с досадой. – Эта Санни когда рядом, все остальное меркнет. Пустым местом себя чувствую. Все вокруг нее вращается. Она и сама Солнце. Остальные в тени. Остальных как будто нет. Других не существует. А она думает, что так должно быть.
Хаят задумалась:
