Коза торопится в лес полностью

– Остальные трое, – продолжает Малой, – Роглаев, Бактыбаев и Юра Хаев (Юх), тоже хорошо поднялись. Все бывшее госхозяйство разобрали, прибрали к рукам. Всех под себя подмяли (у нас тут карьер, руду добывают – прим. Татарки). Но на прошлой неделе двое, Бактыбаев и Юх, пропали. Уехали на рыбалку и на связь больше не вышли. Роглаев забил тревогу. Но никто ничего не знает. И никто ничего понять не может. Ну, подали на розыск. Организовали поиски. А батяня наш и рад бы помочь, да только нет его в Буре. В командировке он, – как мантру вновь и вновь отчаянно повторяет Малой, – и это не брехня, как Хаятка твоя вопит каждый раз.

– А причем тут я и тот маньяк?

– Уж больно тот, которого ты видела, на Бактыбаева смахивает. Колоритная личность. Такого ни с кем не спутаешь.

Я так и присела на днище перевернутого ведра. Уже успела привыкнуть, что от этой злополучной фамилии всегда веет чем-то ужасным. От нее одни неприятности. Но до такого поворота я не додумалась бы даже в своем романе о фрейлине. С тем, кто мог бы стать моим родителем, я случайно столкнулась ночью на стадионе! Нарочно не придумаешь!

– Так, значит, нашелся и не пропал никуда, – даже как-то обрадовалась я, – осталось только Юха этого найти. Надо расспросить хорошенько этого Бактыбаева про него.

– Некого расспрашивать. Как сквозь землю провалился. Никаких следов. Вернее, следов много. Затоптали. Но кровищи много.

– Бактыбаева кровь? – пугаюсь я.

– Криминалист сказал, что группа крови идентична той, которая в базе данных. Этот товарищ давно у нас засветился. Получается, видели его в последний раз только ты и эта гипсовая бабища.

– Это не бабища, – поправляю, – это Вера Волошина.

– Все это странно, – не слышит меня в собственных раздумьях Малой. – То ли так задумано, то ли Роглаев в натуре за них переживает?

– Что значит «задумано»? Если они все друзья!

– А то, что если те двое так и не объявятся, то Роглаев один на хозяйстве остается. И делиться с друзьями больше не придется.

Я высказываю другое предположение:

– А может, наоборот, те двое ушли в подполье. И думают, как извести этого оставшегося Роглаева.

– Все может быть. Батя рассказывал: на троицу эту тут недавно из соседнего региона хорошо наехали. Может, «потеряшки» эти решили подставить Роглаева под удар: оставили разгребать, повесили на него беспокойное наследство. А потом, когда все уляжется, выйдут из укрытия как ни в чем не бывало. Или вообще не вернутся со своих курортов. Поди, лежат там на песочке южных морей, греются и в ус не дуют. А может, прикончили их уже. Потому Роглаеву по-любому из-под земли их надо достать: хоть живых, чтоб стрелки перевести, хоть мертвых, чтоб похоронить по-человечески. И дело здесь даже не в дружбе.

– Ну да, станет он переживать за кого-то, – соглашаюсь с последним замечанием. – Роглаев этот вообще неприятный тип.

– Татарка, а ты где его успела высмотреть? – ловит меня на слове брат. – Он по улицам так свободно, как мы, не разгуливает. Значит, шлялись туда?

– Какая разница, если вы все равно помиритесь?

– Не тебе решать.

– Лучше про Папу расскажи. Почему он от них откололся?

– Сама спросишь. Он со мной не особо разговорчивый. Я про его дела не знаю. Только настроение научился считывать. Оно у него, как правило, плохое. Всегда. Пропасть не даст, но и лишних сантиментов особо не разводит. Не сюсюкается, короче. Общается со всеми на равных, как со взрослыми, так и с детьми. В этом есть и плюсы, и недостатки.

– Почему?

– Потому что приучает с самого начала, что у каждого права и обязанности. Когда я один раз разбил окно в школе, до приезда отца в кабинете директора долго хорохорился, вел себя вызывающе, дескать, все мне нипочем! На миру смерть красна! Практически рвал на себе школьную рубашку с галстучком. Пока, наконец, не явился вызванный отец. Он сходу, без спроса директора, по-хозяйски уселся в его кресло и сверху нас всех накрыл чем-то невидимым и тяжелым.

– Это чем же?

– Непререкаемым авторитетом. И очень просто тогда посмотрел на меня. Очень просто меня приговорил: «Ну ты же понимаешь, что ты не прав».

– Так и сказал?

– Ага.

– А ты что?

– А я потек. Взгляд ушел. Во всем сознался, чего не мог добиться от меня ни один взрослый в мире. Отец не совестит, не грозит, не замахивается. Он просто есть. Не повышая голоса, не поднимая руки, не снимая ремня. Без поблажек. С молчаливым осуждением. Просто есть. Если бы хоть раз позволил себе накричать или, наоборот, заискивающе потрепать меня по головке, то для меня тут же и слетел бы с Олимпа.

– Рыцарь без страха и упрека, – восхищаюсь я. Все же повезло нам с Папой.

– Наверняка время от времени он сомневается в каких-то своих вещах. Но внешне его трудно сбить с толку. Легко подчиняет, умеет ставить задачи и достигает их выполнения.

Малому нравится рассказывать о Папе. А мне – слушать.