Формально это была уступка Троцкому, протестовавшему против назначенчества уже в своем письме от 8 октября. Фактически составители резолюции прекрасно знали, что эта фраза была пустым звуком, постольку, поскольку выдвижение кандидатур в секретари шло сверху и, если, несмотря на соответствующую обработку, собрание позволяло себе выбрать другого кандидата, то он заведомо мог быть и не утвержден.
Сталин мог так сравнительно быстро и легко отстроить свой аппарат только потому, что «право утверждения вышестоящей инстанцией» означало его личное утверждение всех секретарей областных, краевых и крупных городских партийных организаций. При соответственной же технике подготовки выборов и праве кооптации в составы бюро обкомов, райкомов, горкомов и т. д. выборы секретаря составляли лишь формальную процедуру для партийца, направленного на эту работу высшей инстанцией.
Сделав ряд формальных уступок под давлением популярности критики Троцкого, главным образом, среди молодежи, его объединившиеся противники выдвинули со своей стороны в обеих резолюциях вопрос о свободе существования фракций и группировок по тем или иным вопросам.
Резолюция обвиняет Троцкого в том, что он посмел открыто выступить со своим мнением в «Новом курсе» «через два дня после опубликования единогласно принятой резолюции Политбюро …». Это его выступление названо «фракционным манифестом», главным образом, потому, что триумвират провел в ЦК и ЦКК постановление «не выносить поднятые Троцким и 46-ью споры за пределы ЦК, не оглашать писем Троцкого и 46-ти, равно как и ответа Политбюро …»[305]. Под «ответом Политбюро» собственно и скрывается триумвират, поддержанный Рыковым и Томским.
В резолюции говорится, что Троцкий, требуя свободы группировок для коллективного высказывания своего мнения, не возражал против запрещения фракций. В этой противоречивой позиции Троцкого, принявшего на X съезде ленинскую норму фактического запрета «внутрипартийной демократии», и заключалась вся слабость его позиции. Будучи врагами демократии как таковой, Троцкий и его сторонники хотя и требовали пересмотра решений X съезда, но ограничивали свое требование узкими рамками своей партии, боясь и не желая перенести его не только на весь народ, но даже на всех рабочих.
Этим противоречием в позиции Троцкого широко воспользовались его противники в Политбюро, проведя в резолюции положение о том, что «Рабочая демократия … вовсе не предполагает свободы фракционных группировок, которые для правящей партии крайне опасны, ибо всегда грозят раздвоением или расщеплением правительства и государственного аппарата в целом»[306].
В первый период нэпа перед партией стояла основная проблема: откуда взять средства на восстановление и реконструкцию промышленности.
Если отбросить пропагандную методику почти всех партийных выступлений, особенно ярко представленных речью Сталина на XVI партсъезде, пытающихся доказать, что дореволюционная Россия была «пустым» местом или по меньшей мере крайне отсталой страной, то приходится убедиться, что восстановление промышленности шло крайне медленно.
Достаточно напомнить, что только к 1928 году добыча угля, а также производство стали и чугуна достигли уровня 1913 года. Только тогда начали осуществляться первые крупные дореволюционные проекты и уже начатые, но остановленные революцией строительства как, например, Днепрогесс или Турксиб.
В то же время, если коммунистическая статистика постоянно исходит в своих сравнениях из показателей остановившегося в 1913–1914 гг. в связи с войной промышленного производства дореволюционной России, то промышленное производство как в Западной Европе, так и особенно в Америке, нельзя было статистически остановить на 1913 годе. Оно развивалось дальше. К 1929 году Западная Европа и Америка сделали большой скачок вперед по отношению к 1913 году и это не могло не пугать особенно ту часть партии, которая мечтала о близкой мировой революции.
Здесь необходимо лишь напомнить, что за 25-летие 1887–1912 темп развития русской промышленности был таков, что Россия, если бы не Октябрьский переворот, стала бы на первое место в Европе к 1928 году, оставив, конечно, далеко позади свои показатели 1913 года. Достаточно напомнить, что добывающая промышленность выросла за предвоенное двадцатипятилетие на 520 %, металлургическая на 388 %, химическая на 600 % и т. д.[307].
Исходя из этих цифр, легко заключить, что к 1928 году мог быть достигнут тот уровень, к которому с таким колоссальным напряжением всех сил и с такими жертвами пришли лишь к 1937 году.
Замедление роста видели, конечно, на верхах партии, и вопрос о капиталовложениях в промышленность был, особенно для сторонников форсирования революции на Западе, вопросом жизни и смерти.
Троцкий, Пятаков, Смилга, Муралов, Преображенский, Розенгольц и другие внутренне не воспринимали нэпа «всерьез и надолго». Они надеялись снова вернуться к военным методам управления хозяйством, мирились с нэпом лишь как с крайней необходимостью в связи с политическим положением в стране и голодом 1921–1922 гг.
