В составе Политбюро после XV съезда оказались Бухарин, Рыков, Томский, Калинин, Ворошилов, Сталин, Молотов, Куйбышев, Рудзутак. Голоса Калинина и Ворошилова могли теоретически дать перевес или правым, или Сталину. Теперь Сталин мог оказаться в меньшинстве лишь в том случае, если бы Ворошилов и, особенно, Калинин, сочувствовшие правым, голосовали против него.
Зато в качестве кандидатов в Политбюро Сталин провел ряд своих явных сторонников. Наряду с Углановым и Петровским, кандидатами были Каганович, Киров, Андреев, Микоян, Косиор, Чубарь.
Хотя резолюции XV съезда и повторяют установку на союз с середняком, но в них чувствуются уже первые намеки на поворот. В резолюции говорится о необходимости наступления на кулачество и о (пока еще добровольной, основанной на показе и убеждении) коллективизации.
В то же время, взгляды только что исключенных оппозиционеров начинают, пока еще неприметно, проникать в решения политической комбинации, их победившей.
По случаю 10 годовщины Октября в Таврическом дворце в Ленинграде было собрано торжественное заседание ЦИКа СССР, на котором 15 октября 1927 года А. И. Рыков прочел доклад на тему «Десять лет борьбы и строительства», вышедший вскоре отдельной брошюрой.
Сразу после доклада Рыков объявил «Манифест ЦИКа», где было декларировано введение семичасового рабочего дня, постепенное обеспечение за счет государства лиц престарелого возраста из маломощных слоев крестьянства, освобождение от выплаты недоимок за предыдущий, неурожайный год. Была объявлена амнистия заключенным, которая, однако, не распространялась на заключенных по политическим делам.
В то же время Рыков продолжал обычную демагогическую традицию, объявляя, что «в распоряжении советского государства нет и не может быть применяемо ни одного из тех орудий подавления народа, которые имеются и применяются в любом буржуазном государстве»[434].
Ни одно из этих обещаний Рыкова не было осуществлено и ни в партии, ни в народе не было никаких оснований думать, что Рыков более искренне, чем Сталин и другие, намерен выполнять свои обещания.
Бухарин в своем докладе в Москве тремя днями раньше, 12 октября 1927 года, был гораздо откровеннее. Он совершенно ясно и определенно заявил, что намеченную индустриализацию партия собирается провести за счет дополнительной эксплуатации народа: «Нам часто бросают упрек, — говорил он, — что мы хотим получить недостающий капитал за счет народа. Но, ведь, другого „счета“ нет. Конечно, мы будем обирать кулаков, нэпманов и т. д., но самым главным, можно сказать решающим, источником богатства является труд народа и поэтому нужно бросить игру в то, что можно получить огромную сумму неизвестно откуда»[435].
Ставя вопросы об индустриализации и откровенно отвечая на них, Бухарин не скрывает того, что только на основе новой усиленной эксплуатации народа можно приступить к строительству социализма. Но для того, чтобы перейти к этому строительству, необходимо иметь, кроме того, ведущий слой искренне убежденных в своей правоте людей, которые готовы возглавить и повести партию на строительство социализма в одной стране. На этот вопрос Бухарин отвечает крайне пессимистически. Полувопрошая самого себя и тут же отвечая, он говорил в своем докладе:
«Является ли то знамя, под которым мы идем, таким же ярким, каким оно было десять лет назад … или оно успело порозоветь и, быть может, даже в некоторых своих частях побелеть?..
Укрепляется ли наше хозяйство, как хозяйство становящееся все более и более социалистическим, или же наоборот, не привели ли внутренние процессы перерождения наше государственное хозяйство к такому положению вещей, когда оно перестало даже в своем государственном секторе быть орудием победоносного рабочего класса и все больше и больше превращается в нечто такое, что находится в распоряжении бывших рабочих, переставших быть членами революционного класса, связавшихся большим количеством нитей с новыми буржуазными слоями, с новым служилым чиновничеством, как небо от земли далеким от нужд и забот того класса, который водрузил знамя своего господства в октябре?»[436].
И, наконец, последний вопрос Бухарина: «Оказалась ли права большевистская партия, когда она ставила свою ставку на международную революцию? Оказалась ли в самом деле эта ставка на международную революцию ставкой, которая выдержала историческое испытание?»[437].
Блестяще поставив вопросы, Бухарин, при всем его таланте, уже в 1927 году не мог дать на них сколько-нибудь удовлетворительного ответа. В самой постановке вопросов и в каждом вопросе в отдельности Бухарин со свойственной ему точностью делает противопоставления, ставит свою аудиторию перед дилеммой.
