VII съезд быстро закончился, переименовав партию в Российскую коммунистическую партию и еще раз (в четвертый после октября 1917 года) выбрав комиссию по составлению новой партийной программы в составе: Ленина, Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Сталина и В. М. Смирнова.
Оба эти незначительные решения были уступкой «левым коммунистам», так же как и признание Ленина, что-главной ставкой, без которой в конечном итоге невозможно-выжить, является революция на Западе.
Новый ЦК был выбран на примиренческой базе (были избраны: Ленин, Троцкий, Свердлов, Бухарин, Зиновьев, Сокольников, Сталин, Крестинский, Смилга, Лашевич, Дзержинский, Сергеев (Артём), В. Шмидт, М. Владимирский; среди кандидатов были: Урицкий, Ломов, Иоффе, Шляпников и другие).
Ленин, стремившийся во что бы то ни стало избежать раскола, предложил нежелавшим входить в ЦК (например, Ломов) не отказываться, а помнить, что член ЦК «соответственным заявлением может и должен каждый снимать с себя ответственность за шаги ЦК, им не разделяемые»[146]. Эта либеральная формула была совсем не в духе Ленина (ср. ее с резолюцией X съезда «О единстве партии»), но обстановка была такова, что, как он говорил, возможность сломать себе шею была совсем близка[147]. А в таких случаях Ленин умел уступать.
Однако легкая победа Ленина на этом своеобразном съезде вовсе не пресекла борьбы в партии, продолжавшей бушевать еще весь март. Ленин вынужден был, по рекомендации Свердлова, снять кандидатуру преданного ему Зиновьева, как делегата для подписания мира, ибо Зиновьев оказался категорически необходим для защиты точки зрения съездовского большинства в Москве. Уральская организация, во главе которой стояли Сафаров, Преображенский, Г. Мясников, открыто выступила против съезда. Уральская областная партийная конференция приняла подавляющим большинством голосов резолюцию о созыве нового съезда партии.
Внутрипартийная борьба затихла лишь к маю месяцу, когда выступление Чехословацкого корпуса создало первый большой кризис в гражданской войне и когда, одновременно, отношения с левыми эсерами начали принимать всё более и более напряженный характер.
Заключение Брест-Литовского мирного договора, связанного с небывалыми в истории России территориальными уступками, дало Ленину не только «передышку», но и значительные финансовые ресурсы, столь необходимые ему для укрепления власти партии в стране.
В предыдущей части (глава IV) мы останавливались на том, что сразу после Октябрьского переворота германское министерство иностранных дел повысило общую сумму кредитов для большевиков до 15 миллионов марок …
Уже сразу после переворота, 15 (28) ноября 1917 года, помощник государственного секретаря Бусше сообщал, что «… правительство в Петрограде борется с большими финансовыми трудностями. Поэтому крайне желательно, чтобы ему были посланы деньги»[148].
Сумма в 15 миллионов марок быстро разошлась. Вскоре после прибытия в Москву первого немецкого посла графа Мирбаха, 18 мая 1918 года государственный секретарь Кюльман, известный нам творец Брест-Литовского договора, писал Мирбаху в ответ на запрос о новых кредитах для большевиков: «Прошу, пожалуйста, использовать большие суммы, так как сохранение большевиков (у власти. —
Оценивая ряд российских партий, в частности кадетов, как антинемецкие партии и опасаясь, что «они будут стремиться восстановить единство России», Кюльман писал Мирбаху:
«Не в наших интересах поддерживать эти партии … Наоборот, мы должны пытаться, насколько возможно, предупредить консолидацию России и поэтому, с этой точки зрения, мы должны поддерживать партии гораздо более левые»[150].
3 июня 1918 года Мирбах потребовал как минимум 3 миллиона марок в месяц, предупреждая, что вряд ли возможно будет ограничиться этой суммой. Кюльман через 5 дней запросил от германского министерства финансов новых кредитов в 40 миллионов[151] марок. Как мы теперь видим, Бернштейн был совсем недалеко от истины, несмотря на все проклятия, которые посыпались по его адресу на XI съезде партии.
Убийство Мирбаха в Москве 6 июля 1918 года левым эсером Блюмкиным отнюдь не помешало финансовым взаимоотношениям немцев и большевиков. 10 июля один из помощников убитого посла — Зицлер уже требовал от своего министерства обещанные 3 миллиона на июль, а вернувшийся вскоре в Берлин заместитель Мирбаха Гельферих распорядился, чтобы сумма эквивалентная 3-м миллионам марок была в рублях переведена в генеральные консульства Германии в Москве и Петрограде[152].
