Эти немецкие кредиты большевикам, разумеется, были связаны не только с главной целью немецкой политики, сформулированной Кюльманом, — недопустить восстановления единства России. После Бреста и за пределами захваченной немцами территории стояло много вопросов, в том числе в первую очередь вопрос уточнения демаркационной линии, судьба вооружения, доставленного для русской армии союзниками в районах Мурманска и Архангельска, судьба чешских, сербских и других добровольческих формирований на территории России и, наконец, судьба Балтийского и Черноморского военных флотов.
По договору большевиков с немцами, последние занимали Финляндию и Прибалтику. В условиях скованного льдом Финского залива, судьба русского Балтийского флота казалась решенной и немцы считали его своим трофеем. 5 марта германская эскадра заняла Аландские острова. Через месяц была занята передовая база русского флота в Ганге.
Еще раньше немцы начали наступление на Ревель и теперь быстро достигли того, что им не удалось во время Моонзундской операции в августе-сентябре 1917 года. 25 февраля ими был занят Ревель. Угроза флоту заставила Центробалт пойти навстречу командующему флотом контр-адмиралу Щастному, и он сумел вывести отряд крейсеров с транспортом из Ревеля в тот момент, когда немцы уже устанавливали свои орудия на набережной.
По собственной инициативе, следуя традициям русского флота, адмирал Щастный приказал взорвать береговые батареи на островах Норген и Вульф, закрывавшие подступы к Ревелю с моря.
Но сосредоточенному в Гельсингфорсе флоту теперь начали угрожать высадившиеся в Ганге немцы. Уже после подписания Брест-Литовского договора, Щастный телеграфировал в Москву: «… необходимо срочное вмешательство Центральной власти в действия немцев и получение указаний, как быть с флотом в Гельсингфорсе»[153].
Но «центральная власть» не сумела дать никаких указаний, ибо, только что получив «передышку», она готова была пожертвовать и Балтийским флотом ради собственного спасения. Только через три дня, 6 марта, после настойчивых требований командующего, Центробалт, видя безвыходность положения, окончательно согласился вести флот в Кронштадт. За исключением подводных лодок передовой базы и нескольких судов, не имевших ни хода, ни полных команд, адмиралу Щастному с огромными трудностями удалось провести весь, немалый тогда, Балтийский флот в Кронштадт. Всего было спасено 211 кораблей и транспортов.
Колоссальной заслуги контр-адмирала Щастного не мог отрицать и Троцкий. На заседании революционного трибунала 18 июня 1918 года, выступая в качестве «свидетеля» по делу судимого командующего Балтийским флотом, председатель Высшего военного совета показал:
«Я впервые увидел гражданина Щастного на заседании ВВС в конце апреля после искусного и энергичного проведения Щастным нашего флота из Гельсингфорса в Кронштадт»[154].
Контр-адмирал Щастный был большой русский патриот, глубоко переживавший позор Брестской капитуляции перед немцами. И после спасения флота из занимаемых немцами без боя Ревеля и Гельсингфорса он не мог, как не мог раньше генерал Духонин, вступить в переговоры с немцами. Он отказался от навязываемой ему партией роли, ибо ему было заранее известно, что он должен будет сдавать русские форты вокруг Кронштадта и, весьма вероятно, также корабли только что спасенного им Балтийского флота.
Из объяснений Троцкого на заседании ревтрибунала, становится совершенно ясным, что Щастный насколько мог уклонялся от предписываемых ему капитулянских переговоров с немцами. Троцкий очень глухо, однако достаточно ясно, говорит о заранее известных ему немецких условиях, подписать которые предписывалось Щастному. Описывая то же заседание ВВС в конце апреля, на которое был вызван Щастный, Троцкий обвиняет командующего флотом в том, что «когда на заседании ВВС выдвигались определенные предложения с целью упорядочить международные отношения Балтийского флота (подчеркнуто нами. —
Что же могло скрываться за словами «международные отношения Балтийского флота»? Эта в высшей степени странная формулировка Троцкого о флоте дополняется упорным требованием Щастному установить какую-то «демаркационную линию», которая явно не соответствовала официальным границам, проведенным немцами в Бресте.
В действительности, вопрос о так называемой демаркационной линии был, в частности, вопросом о сдаче немцам и финнам форта «Ино», являвшегося вместе с фортами «Красная горка» и «Серая лошадь» узлом последней оборонительной позиции на непосредственных подступах к Кронштадту и Петрограду. Сдать форт Ино — ключевой пункт этой последней позиции немцам, после сдачи Гангута, Ревеля и портландской позиции, было для Щастного слишком много.
