– Достаточно, извините, – болезненно морщась, Фрида потерла лоб, – просто не укладывается в голове. Я верю, что иначе было никак, и, конечно же, никогда никому не скажу, за это, Слава, вы можете быть спокойны.
– Спасибо.
Зиганшин встал и, неловко простившись, вышел.
Дома он заварил себе чаю и тупо сидел, грея руки о кружку. Дети поняли, что с ним творится что-то не то, и, быстро поев творога со сметаной, ушли наверх.
Мысли будто застыли, и Зиганшин сидел в тишине, прислушиваясь то к поскрипыванию половиц, то к равномерному тиканью часов.
Чай остыл, и Мстислав Юрьевич, накинув лесную куртку, вышел за калитку и увидел в тусклом свете единственного фонаря маленькую фигурку.
Он поспешил ей навстречу.
– Слава, вы меня простите, – сказала Фрида торопливо, – я не хочу, чтобы вы думали, будто я думаю о вас плохо. Вы спасли меня от Николая, и я буду последней ханжой, если после этого стану вас порицать и говорить, что убивать нехорошо. Может быть, я бы и сама его убила тогда, если бы вы не подоспели.
– Ну это вряд ли у вас получилось бы чисто практически.
– Неважно. В общем, вы, наверное, были правы. Только, Слава, я не смогу пойти с вами на свидание.
Он молча кивнул.
– Понимаете, я не смогу преодолеть страх и недоверие и только измучаю вас, в самый неподходящий момент вспоминая, что вы убили человека.
– Не надо объяснять, Фрида. Я хоть и поступаю плохо, но понимаю разницу между добром и злом.
Девушка покачала головой:
– Вы мне так нравитесь, Слава… Да что там, я сильно влюблена в вас, но есть вещи, через которые я не могу переступить.
– Да я в общем, на это и не надеялся особо, – пожал плечами Зиганшин. – И не оправдывайтесь, вы ничего мне не были должны.
Немного постояли молча, и была секунда, когда Зиганшину показалось, что Фрида передумает, но, зябко поведя плечами, она пошла к себе.
– Фрида! – окликнул Зиганшин. – Я тоже вас люблю.
Повернулся и зашагал домой.
«Как хорошо, что я признался! – вдруг пришло ему в голову. – А мог бы смалодушничать, и Абрамыч сказал бы правду, и тогда ужас! Мысль, что родной дедушка – убийца, выбила бы у нее всю почву из-под ног и переломала бы всю душу. Господи, спасибо тебе, что надоумил!»
Он внезапно понял, что тоска покинула его сердце, и улыбнулся. Сестры любви – смерть и свобода, и, кажется, сейчас к нему пришла младшая сестра. «Ну и старшую тоже встретим с радостью, – засмеялся он, – хотя ждать будем без нетерпения».
Главное, Фрида сейчас спокойна, стало быть, он тоже счастлив.
Утром Лев Абрамович долго тряс ему руку, от избытка чувств даже употребив несколько слов, о которых Мстислав Юрьевич никак не думал, что они имеются в лексиконе этого рафинированного интеллигента.
– Внучку благодари, – буркнул он, – стал бы я ради тебя, старого, подставляться. Ты, главное, не смей признаваться, а то вдруг благородство взыграет, не дай бог. При любых обстоятельствах иди в глухую несознанку, понял?
Тут подбежали дети, и дальше обсуждать дела стало невозможно.
Выгрузив своих пассажиров у школы, Зиганшин задумался. Можно поехать к Елене Сергеевне на работу, или к Верховскому домой, если тот не на смене. Больше всего хотелось поговорить с Галиной Ивановной – и по делу, и просто так, но Зиганшин подозревал, что после вчерашнего визита она вряд ли захочет снова его видеть.
Постояв немного на обочине, он вдруг понял, что после не слишком успешной работы рядовым опером очень хочет снова почувствовать себя начальником, и отправился к Леше Кнышу, узнать, что тот уже сделал, и слегка взбодрить, чтобы сделал побольше.
Друг сидел в кабинете, и по всему было видно, что бездельничал, но при появлении Зиганшина включил режим «страшный недосуг»: заметался по кабинету, раскидал бумаги и выложил из карманов аж целых два телефона.
Не обращая внимания на эту суету, Мстислав Юрьевич растянулся на стуле для посетителей и молча ждал, пока Леша наиграется в важного человека.
– Ты видишь, сколько у меня дел? – Кныш обвел рукой свой кабинет с разбросанной по нему документацией. – Не могу я все бросить и играть с тобой в Шерлока Холмса, ибо начальство спрашивает с меня не это. А вот это!
Он энергично стукнул по корочке какого-то дела.
– Ладно, давай что есть, – вздохнул Зиганшин, – с паршивой овцы…
Возмущенно фыркнув, Леша открыл ящик стола, долго там рылся и наконец подал ему несколько листков бумаги с установочными данными на Реутова. Мстислав Юрьевич бегло посмотрел их. Что ж, Леша действительно не перетрудился. Родился, проживал, учился, сел. Отец умер, когда Коля был школьником, мать – во время его очередной отсидки, и, поскольку не подсуетилась вовремя с приватизацией, бедняга Реутов остался без питерского жилья, и, выйдя на свободу, вынужден был поселиться в деревенском доме, унаследованном от бабушки.
Интересно, кому досталось его жилье? Соседям? Так, а кто у нас соседи?
Зиганшин внимательно взглянул на выписку из домовой книги и присвистнул.
Кажется, теперь все сходится…
Он быстро набрал номер мамы Гали и спросил, не училась ли она случайно в школе вместе с Черных, и, получив утвердительный ответ, сказал:
