Конечно, для картины она играла ключевую роль, но ее фигура была лишь частью очень обширной композиции. Нагая, если не считать этой чудовищной массы окутывающих волос, она возлежала, откинувшись, на своего рода бизеллиуме[14], украшенном резными узорами, не знакомыми ни по одной живописной традиции. В одной руке она держала кубок, из которого изливалась жидкость, чей цвет я до сих пор не могу определить – не знаю, откуда Марш взял такие краски.
Фигура и скамья были расположены слева на переднем плане сцены самого странного характера. Казалось, она представляла собой призрачную эманацию из сознания женщины на картине, однако, с другой стороны, можно было допустить совсем иное предположение – что сама женщина выступала лишь зловещим фасадом для фонового пейзажа, или своеобразной иллюзией, им навеянной.
Я не берусь утверждать, находилась эта сцена внутри или вовне какого-то помещения – были ли те адские своды частью интерьера или экстерьера, были ли они вырезаны из камня или вытесаны в уродливой, заросшей грибками древовидной структуре. Геометрия общности всех объектов на полотне была попросту безумна – в ней всякий предмет обладал и острыми, и тупыми углами разом.
Но хуже всего – кошмарные формы, обитавшие в изображенных демонических дебрях! Богохульные твари, что, затаившись, бросали вожделенные взоры на свою верховную жрицу! Черные косматые существа с витыми козлиными рогами, пресмыкающиеся демоны о шести лапах с уродливыми «парусами», растущими из хребтов, плоскоголовые фавны, пляшущие в исступлении, – все казни египетские, собранные в одном месте!
Но там был изображен не Египет, а нечто более древнее, чем Египет, более древнее, чем даже Атлантида, легендарный континент My и мифическая Лемурия. Марш изобразил исток всех земных ужасов, доисторический ящик Пандоры – кощунственный Р'Льех, сотворенный существами не из нашего мира, бездну, на которую туманно намекали полушепотом Марш и Деннис. О Р'Льехе упоминали обычно как о городе, скрытом под толщей вод, но отродья на картине явно дышали свободно.
И вот, неспособный шелохнуться, я стоял и взирал на холст, дрожа, – и вдруг заметил: за мной, полные древнего коварства, неотрывно следят широко раскрытые, слишком живые для просто нарисованных глаза Марселин! И я не бредил – сплетя цвет, текстуру и линии в самых безумных сочетаниях, Марш, похоже,
Тогда я познал последний безмерный ужас и понял, что мне суждено навеки остаться здесь стражем и узником. Марселин, живая героиня легенды о Медузе Горгоне, превращала мою надломленную душу – не тело, ей того и не требовалось! – в камень. Никогда больше не уйти мне от этих гибко змеящихся кудрей – как существующих на картине, так и законсервированных известью в схроне за винными бочками. Слишком поздно вспомнил я истории о нетленных волосах мертвецов, пролежавших целые тысячелетия…
С тех пор я жил презренным рабом, заложником собственного подспудного страха. Не прошло и месяца, как негры стали шептаться о большой черной змее, ползавшей за бочками по ночам и неизменно оставлявшей след, ведущий к конкретному месту в шести футах от тех бочек. В конце концов мне пришлось перенести все важные припасы в другой погреб, ибо ни один чернокожий под страхом смерти не соглашался хаживать туда, где видели гадину.
Потом полевые рабочие взялись поговаривать, что черная змея наведывается в хижину старой Сафонисбы каждую полночь. Один из них показал мне оставленный ею след; вскоре я заметил, что и сама тетушка Софи взяла странное обыкновение спускаться в подвал особняка и проводить там по многу часов кряду, склоняясь над тем самым местом, куда не мог подойти ни один другой негр, и что-то глухо бормоча. Господи, я был так рад, когда эта старая ведьма издохла! Нисколько не сомневаюсь в том, что в Африке она была кем-то вроде шаманки. На момент смерти ей, по моим подсчетам, исполнилось без малого полтора столетия!
