– Дочь моя – ибо ты воистину принадлежишь к моему несчетному потомству, – узри же на почетных тронах из слоновой кости величественных посланцев, которых ниспослали боги, дабы в словах и писаниях людей сохранился след высшей красоты. Многие иные песнопевцы справедливо увенчаны лаврами в людской обители, но этих увенчал сам Аполлон, и посему я усадил их подле себя – как смертных, говорящих на языке богов. Мы долго грезили в лотосах и говорили лишь во сне, но близится время, когда голоса наши не умолкнут более, – это время пробужденья и перемен. И снова Фаэтон скачет низко, опаляя поля и осушая ручьи. В Галлии одинокие нимфы, растрепав свои волосы, плачут у иссякших фонтанов, и сосны склонились над реками, чьи воды красны как кровь. Apec и его подданные ушли, объятые божественным безумием, – и возвратились; пресытились неестественным восторгом Деймос и Фобос. Теллус стонет от горя, и лица людей похожи на лица эриний[23], как в ту пору, когда Астрея[24] бежала в обитель небесную, и сами боги погрязли в долгих распрях, не тронувших лишь этот горный пик. Среди сумятицы той, готовый возвестить о своем пришествии, но прячущий прибытие свое, поныне пребывает наш последний рожденный посланник, в чьих снах есть все образы, которые снились другим посланникам до него. Именно его мы избрали, чтобы слить воедино, в одно славное целое, всю красоту, какую мир знал прежде, и написать слова, в коих найдет отраженье вся мудрость минувшего. Он – тот, кто возвещает о нашем приходе и воспевает грядущие дни, когда фавны и дриады вернутся в облюбованные рощи. Направлен наш выбор был теми, кто сидит ныне среди нас на роскошных тронах у Корикийской пещеры; в песнях их да услышь грядущее с приходом вестника богов величие. Внимай их голосам, когда один за другим они поют тебе здесь. Каждую ноту ты снова услышишь в грядущей поэзии; поэзии, которая принесет мир и радость твоей душе, хотя искать ее тебе придется в мрачные годы. Внимай чутко, ибо каждый аккорд, сокрывшись, снова явится тебе после того, как вернешься ты на землю, – как воды Алфея, уйдя под землю в Элладе, потом соединились с хрустальными ручьями Аретузы на далекой Сицилии[25].
И поднялся Меонид, древнейший из бардов, взял лиру свою – и пропел гимн Афродите. Марсия не знала ни слова по-гречески, но это послание не напрасно дошло до ее углей, ибо в таинственном ритме звучало то, что обращалось ко всем смертным и богам и не нуждалось в толкователе. И так же легко и с восторгом она воспринимала небесную музыку стихов Данте и Гете на незнакомых языках. Но вот слуха ее коснулись понятные слова – звучал Эйвонский Лебедь[26], некогда – бог среди людей, и все еще – бог среди богов:
Еще более знакомыми оказались исполненные бессмертной гармонии строки Мильтона, ныне уже не слепого:
Последним прозвучал юный голос Китса, самого близкого из всех посланцев к веселому роду фавнов:
Когда певец умолк, из далекого Египта, где по ночам Аврора оплакивает на берегу Нила своего убитого сына Мемнона, донесся шум ветра. Розовоперстая богиня подлетела к трону Громовержца и, преклонив колени у подножия, воззвала:
– Владыка, пришел час отворять Восточные Врата.
