Прямая, высокая женщина видит, что посетитель не понимает ее. Она хочет сказать: его лицо для нее навсегда останется все тем же, это бронзовое от загара лицо ополченца с заржавленной винтовкой на плече, который оборачивается, чтобы на прощанье помахать ей беретом. В воздухе Сан-Фелиу смешивается дыхание Средиземного моря и Пиренеев, и весь народ и ополченцы поют… на передовой под Теруэлем… и пепельные глаза Пабло смотрят на балкон, где она стоит, старательно улыбаясь, смотрят поверх голов шагающих и поющих людей, поверх моря и гор, встретившихся в воздухе, и к ней он обращает свою терпкую песнь об отваге и стойкости… если захочешь написать мне, адрес известен, теруэльский фронт… Каталонка знает: ничто не изменит это лицо.
— Не ходите вокруг да около. Говорите напрямик.
— Так вы уже тринадцать лет в Мехико, сеньора?
— Скоро будет тринадцать. Как видите, держу кондитерскую лавочку, и мы не голодаем. Можно даже сказать, ни в чем не нуждаемся. Теперь мы и здешние, и тамошние. Две родины всегда лучше, чем одна. А вы? Бежали? Как?
— Пехом. В Сьерра-де-ла-Пена, а оттуда в Хаку. Потом перевалил через хребет и спустился во Францию, в Ларен. Вот и все. И пусть меня черт поберет, если кто-нибудь может пройти, сколько я прошел.
— Вы молодцы, как всегда.
— Будьте и вы молодцом, сеньора, крепитесь, потому что Пабло был очень плох, когда я расстался с ним.
— Ничего, он выдержит. Выдержал налеты юнкерсов, неужели не выдержит гнилые бобы Франко? Он выдержал и Теруэль, и Гвадалахару, и осаду Мадрида. Таков мой Пабло, да будет вам известно. Что вы за люди! Если он знает, что я жду его здесь, что для меня тринадцать лет… да что тут говорить. Когда он уходил с ополчением из Сан-Фелиу, он мне так и сказал. Адрес известен. Я здесь, он там — это не имеет значения. Расстояние измеряется не морями.
