— Теперь мужей обманывают только из чистого чувства долга. А я люблю совершать поступки, сопряженные с опасностью или доставляющие радость.
Было что-то неуютное, искусственное во всей обстановке этого дома, начиная с обитой голубой парчой мягкой мебели, которая не вязалась с колониальной архитектурой и с витражами, украшенными геральдическими щитами, по обе стороны лестницы. Странная смесь стилей отличала весь особняк: стены, имитирующие голый камень, покрашенные в желтовато-коричневый цвет, балкон на третьем этаже, ниши со статуями местных богородиц из Лос-Ремедиос, из Сапопана — рядом с римскими бюстами и китайскими статуэтками. Картины Феликса Парра, которые продала Роблесам Пимпинела и которые в былые времена украшали амбургский дом. Аляповатые безделушки; пианино, большие зеркала в рамах с фальшивой патиной; диваны, обитые голубой парчой, и резные деревянные панели; мраморный пол, люстры в столовой, решетки на окнах — все дисгармонировало с новомодной элегантностью хозяйки дома, с ее платьем и драгоценностями. Сьенфуэгос подумал о том, как эта смешанная обстановка отвечает союзу Федерико и Нормы. Его пристальный, сосредоточенный взгляд изменился:
— Вы оправдали надежды вашего мужа.
— Я вам только что сказала: тут нет никакой заслуги. Я люблю совершать поступки…
— Нет, я имею в виду не это. Я хочу сказать, что Роблес получил от вас то, что хотел получить, когда женился. Но — скажите мне, если я перехожу границу дозволенного, — вы сумели, в свою очередь, использовать его?
— Не беспокойтесь. Мне кажется, мы оба знаем жизнь. И я ничего не потеряю, если скажу вам, что вышла за него замуж, потому что была разорена. Моя семья все потеряла во время революции…
— В бытность мою на Севере я познакомился с вашим братом, Норма. Тогда он работал на шахте и зарабатывал сущие гроши. Возможно, теперь, когда он стал батраком, ему живется лучше.
Норма почувствовала, что поднять брови и засмеяться, как она сделала, недостаточно для того, чтобы скрыть свое внезапное замешательство.
— Вы профессиональный шантажист, сеньор Сьенфуэгос?
— В известном смысле… Я хочу сказать, что со мной вам нет надобности притворяться. Принимайте меня таким, как я есть, или сразу прогоните меня.
— Я уже сказала вам: меня привлекает опасность… или радость.
— Какое чувство вызывают у вас имена: Санта-Мариа-дель-Оро, Родриго Пола, Педро Казо, асьенда де Сан-Фермин, Наташа, Пимпинела де Овандо? Чувство опасности или радости?
— Если вы считаете меня выскочкой, или social climber[158], или проституткой, мне это смешно, — сказала Норма, закуривая «Парламент». — Если вы считаете меня снобом, мне грустно. Кто в наши дни не сноб в том или ином роде?
— А в каком вы?
— Мой снобизм сводится к желанию вращаться среди людей с именами, иметь деньги и чувствовать себя принадлежащей к цвету этой страны. Вы знаете, что такое вырваться из убогой жизни мексиканского среднего класса? Вы знаете, каково тебе, когда ты обречена в силу бог весть каких законов оставаться заурядной, неприметной, плохо одетой, стыдящейся самой себя, унылой, уныло целомудренной, даже когда теряешь девственность? Я выросла в этой среде, и если бы я поплыла по течению, я бы сейчас продавала лосьоны в каком-нибудь магазине и мечтала бы только о том, чтобы ходить по субботам в кино. Называйте это снобизмом, или талантом, или жаждой жизни, но я здесь, наверху, а они остались там, внизу.
Норма встала.
— Я запрещаю вам упоминать о них. Я сама это сделаю: моя мать, мой брат. Они не сумели выбиться в люди или не имели для этого нужных качеств. А такие победы одерживаются в одиночку, их нельзя разделить. Если это снобизм, я горжусь своим снобизмом. Вот и все.
— Быть может, снобизм нечто более серьезное, чем то, о чем вы говорите. Быть может, это не что иное, как форма духовной слепоты, при которой все вещи рассматриваются в себе, без атрибутов. Интеллектуальный сноб, который рассматривает интеллект как таковой, социальный сноб, вроде вас, сноб-невежда, для которого ничего не знать признак превосходства, сноб по части внешности, словом, сноб любого толка все лишает содержания. То, чему он отдает предпочтение, хорошо, то, что он отвергает, плохо. Половина мира умирает для снобов, потому что они к ней безразличны. Однако мир никогда не сводится к своей половине, к той половине, которая для нас желательна. Но вернемся к вам: я считаю вас только Нормой Ларрагоити, женщиной, которой Федерико Роблес обязан своим самоутверждением, чувством своего отличия от тех, кого он оставил позади, преодолением комплекса неполноценности. Словом, его приспешницей.
— Вы очень остроумны. Почему бы вам не сказать то же самое Федерико? Он self-made man. Что до меня, то я просто проделала свой собственный путь отдельно от Роблеса. Если я и помогаю мужу, то только так, как сегодня вечером: разговаривая с незнакомыми людьми о Малапарте.
