— Конечно, Пимпинела, еще бы! Как мне не понимать твое положение, когда я сама прошла через это! Мне посчастливилось выйти замуж за Федерико и тем самым разрешить все свои проблемы. Как я могу не помочь подруге из моего круга?..
— Да, Норма, для нас всегда будет спасением верность своему кругу. Есть люди, которые этого не понимают.
— Ты можешь во всем рассчитывать на меня. Я сегодня же поговорю с Федерико. Он не любит, чтобы я вмешивалась в его дела, но для тебя я сделаю все, что угодно.
— Тетя Лоренса очарована тобой.
— Она прелесть. Она напоминает мне мою покойную мать.
— Она говорит, что всегда рада будет тебя видеть, что ты ей напоминаешь молодость.
— Какая прелесть! Знаешь, люди, получившие одинаковое воспитание, рано или поздно сходятся. В особенности в этой аморальной атмосфере. Как тебе нравится история с Сильвией и Казо?
— Не надо винить ее. Она жила так одиноко, без малейшего внимания со стороны мужа, в особенности в тех мелочах, которые так много значат.
— Я живу точно так же, но ведь не жалуюсь и не ищу любовников.
— Конечно, в том-то и разница. Ты женщина из порядочного общества, а это дает силу.
— Наверное, он уже возил ее на ту асьенду, правда?
— Разумеется; они проводят там каждый уик-энд.
— Интересно, чем это кончится. Поживем — увидим. Как приятно иметь такую подругу, как ты, Пимпинела, возвышающуюся над всей этой пошлостью.
— Этому нельзя научиться, Норма… Такими нас воспитали.
— И ни о чем не беспокойся; дело будет решено в твою пользу. Напиши на листке бумаги, чего ты хочешь, хорошо?
Пимпинела встала с дивана и зажгла свет; иголку заело, и она издавала одну и ту же визгливую скрипичную ноту; однако это тоже Вивальди, подумала Пимпинела и предоставила визгу без конца повторяться. Она стояла перед зеркалом, глядя на изящную блондинку, на ее тонкую, стройную фигуру, строгий черный костюм, орлиный нос, отливающие металлом глаза, надменный подбородок, обозначившиеся морщинки у рта, и в то же время как бы сквозь стекло: ей хотелось снова восстановить в памяти былое, детство, все мелочи домашнего обихода… «Сеньора, Пимпинела не хочет есть»… «Не им меня судить», — сказала она, и опять погасила свет. А иголка все скрипела по пластинке.
Лицо каталонского типа, словно вырубленное топором, а против него круглое, красное, но усталое лицо. Каталонка сидит на стуле, прямая, как его спинка; на стенах крохотной комнатушки старые фотографии, две репродукции «Капричос», полка с зачитанными книгами: Прадос, Эрнандес, Гарсиа Лорка, Леон Фелипе, Альтолагирре.
— Так, значит, вы его видели?
— Видеть-то видел, сеньора… но ваш муж был очень плох, вы бы его не узнали.
— Где?
— Поблизости от Таррагоны. Но это был уже другой человек. Никто его не узнал бы.
— Вы забываете, что уже скоро тринадцать лет, как я в Мексике.
— Все равно. Говорю вам, он был уже не похож на себя. Другой человек.
