«Этот человек хочет меня погубить», — подумала Норма, лежа на раскаленном песке частного пляжа в маленькой бухте между скал, перед огромным желтым домом с висячими террасами, синими тентами и тенистыми деревьями вокруг беседки-бара из бамбука и кокосового дерева, где горели два золотых огонька, две точки искусственного света среди сияния, щедро лившегося с неба. Она подумала это только теперь, когда набегающие волны, обессилев, робко лизали ее ноги, но ей хотелось уверить себя, что она так думала с той минуты, когда познакомилась с Икской Сьенфуэгосом. Солнце снова ласкало ее, и она снова предавалась воспоминаниям. Норма подняла голову и увидела далеко в море голову Икски, ритмично плывшего к берегу. Редкие шумы — отдаленный свисток паровоза в Икакосе, приглушенный крик ласточек — звучали так же отчетливо, как вырисовывалась голова Икски, которую Норма видела теперь, словно в бинокль. Не этого ли, в сущности, она и хотела: чтобы он погубил ее? — безотчетно промелькнуло у нее. Она укусила себе палец. Почему ей приходило в голову именно это слово — гибель? Не шла ли речь просто о требовании иного рода, чем те, которые до сих пор предъявлялись к ней и которые она сама предъявляла к другим? Из воды показалось тело Икски, блестящее от соли и пены. Он бросился на нее, не дав ей вымолвить слова. Она успела лишь скользнуть взглядом по его следам на песке, и цепь ее мыслей распалась, и она подчинилась его телу, которое требовало всего, всей ее плоти, чтобы уничтожить ее, исчерпать в спазме, граничившем со смертью: он хотел выпить ее, выпить до дна, а не тешить словами, не подавать советов, не оставлять ей ни малейшей надежды, что, опустошенная, выжатая, она сможет рассчитывать на что-либо иное, чем бесцельное повторение того же опустошения. Не этого ли хотела и сама Норма? Для сплетенных на песке тел, — соленого, в клочьях пены тела Икски и сухого, обожженного солнцем тела Нормы, — время остановилось, будущего не существовало: все было здесь, здесь и теперь, — парализованное солнце, навсегда застывшие, не успев разбиться, волны и она, Норма, думающая о чрезмерности своей самоотдачи и усматривающая в молчании и неуемной требовательности Икски иронию и едва скрытую жалость. Норма, упершись руками в грудь Икски, оттолкнула его от себя.
