— Власть! Власть! — с хохотом говорила она, сбрасывая с себя платье и туфли. — Видишь? Нет у него никакой власти. Только ты это знаешь.
Норма погладила себя по талии и протянула руки к Сьенфуэгосу.
— Клянусь тебе, что я не спала ни с кем, кроме мужа, с тех пор, как мы поженились.
Икска стоял напротив нее, напряженный и трепещущий в темноте, как пламя свечи, которая ярко горит, только когда темно, но сгорает и при свете.
— А с ним ты спала не без страха.
Норма прикрыла грудь руками.
— Да, не без страха. Посмотри на мое тело, потрогай его, а потом представь себе Федерико и скажи, могу ли я не бояться зачать такого, как он… — Норма упала на кровать.
— Хочешь такого, как я?
— Нет, никакого не хочу… иди ко мне, суровая богомолка…
Сьенфуэгос сел на кровать и положил руку на горло Нормы.
— Слушай, несчастная, что тебе нужно: мое тело или мои слова? У меня есть только слова, даже мое тело из слов, и эти слова могут стать твоими.
— Икска, мне больно!
— Я буду душить тебя до тех пор, пока у тебя не вывалится язык, как черный агвиат. Слушай меня… тебе не нужна плоть, ты хочешь слов, слов, которыми могла бы угнетать других и которые возвращались бы к тебе, обратившись в чужое горе. Ты не вправе быть довольной собой: ведь то, что ты только что назвала желанным для тебя — деньги, имена, чувство принадлежности к цвету Мексики, — желанно не само по себе, а только как средство. Ты должна быть собой, собой во всей полноте и со всеми следствиями в твоей жизни, ты меня понимаешь? Разве ты не этого хочешь?
Из уст Нормы вырывался нечленораздельный стон, но глаза ее выражали не страх, а презрение и в то же время нечто близкое к жадности. Ее обнаженное тело, безвольное, беззащитное, теряло всю свою привлекательность.
— Возьми власть, она принадлежит тебе. Тебе не нужно ничего другого. И я не дам тебе насладиться моей плотью, пока ты не проглотишь все мои слова, и тебя не затошнит от них, и они не оплетут тебя, как щупальца спрута. Пока ты не сделаешь их своими.
Икска опять впился зубами в губы Нормы, прокусив их до крови. У Нормы снова вырвался невольный стон, не громкий, но долгий, и она с новой силой, с силой первой страсти, безрассудной, слепой, безумной страсти, обняла Икску. Со стоном на устах и с умоляющим взором, впиваясь в него ногтями, Норма почувствовала, что какая-то мощная, горячая волна — волна нахлынувшего солнца — подхватывает ее, уносит и бросает во вспененную пучину. Икска выдохнул:
— Ты это сделаешь, Норма, ты это сделаешь?
И не голос ее, а все отзвуки бури, бушевавшей в этом новом, возникшем в одно мгновение мире, мире слепой и безумной страсти, ответили:
