Край безоблачной ясности полностью

Я не должна позволять ему говорить то, что он хочет сказать мне. Почему он, и никто другой? Мой мир создан, мне стоило труда достигнуть этого, и теперь я хочу только пользоваться всем тем, что имею, а этот человек говорит слова, слова, которые заставляют меня желать все больше, и больше, и больше, пока я не взорвусь; и заставить его замолчать я могу не словами, а лишь своим телом, и никогда еще я не чувствовала свое тело таким опасным и таким радостным, никогда, ни в тот, ни в другой раз, ни с Пьером, ни с Федерико — с Федерико я тоже была один раз, одну, монотонно повторяющуюся ночь, — и мое тело потребует свое и заговорит само, помимо моего желания, — ведь мне нечего желать, я уже наверху, где никто не может прикоснуться ко мне и причинить мне вред, — и я уже не могу подняться выше, потому что погублю себя, да, и взорвусь, да, взор…

Икска бросил на пол рюмку Нормы, и она тоже разбилась.

Ты любовь, подобная смерти, подобная океану, способному вместить в свою глубь, безвозвратно поглотить миллионы тел

Любовь, подобная смерти, потусторонняя любовь, которую мы не можем запятнать, Икска, которой нет места в жизни, у которой свой мир и своя смерть, к которой мы не можем прикоснуться своими грязными руками

Потому что настанет день — ты когда-нибудь думала об этом, Норма? — когда тебя уже не будет здесь, когда уже ничто не скажет другим: «Это Норма Ларрагоити» (когда о тебе уже не будут вспоминать и ты никому не будешь нужна, когда уже не будут знать, что Норма Ларрагоити существовала и была на самом верху)

Норма раскрыла глаза и оглядела Сьенфуэгоса, который стоял, расставив ноги и сжав кулаки. Ей хотелось уловить в его позе и выражении лица покорность, благодарность: то, что выказывали ей другие, когда домогались ее.

— Разве есть что-то недосягаемое для нас, коль скоро мы такие, какими вправе быть?

— Да, есть…

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю. Я только что ощутила это вместе с тобой.

Норма, полулежавшая на couch[165], ощутила легкое презрение к себе самой. Она чувствовала, что теряет самообладание; прислушивалась к себе, к своему затаенному, неприметному для Сьенфуэгоса дыханию, прерывистому дыханию раненого, но счастливого животного, к трепету каждой клеточки тела, которое она еще по-настоящему никому не дарила, а теперь хотела принести в дар во имя мертвой, недосягаемой ни для нее, ни для него, трансцендентной любви.

— Скажи мне: «Я люблю тебя», — сузила веки Норма.

— Почему бы не жить в глубине моря?.. Там столько места…

— Скажи: «Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя»…

Норма знала, что никогда не услышит этих слов. Она только ощущала темную магнетическую силу, исходящую от Сьенфуэгоса и вливающуюся в нее. Она встала, прижала к себе Икску, и его губы слились с ее губами. Норма впилась ногтями в напряженную спину Сьенфуэгоса, а Икска чувствовал под шерстью платья ее горячую грудь и искал упругий сосок.

— Вот я какая, — со смехом прошептала Норма, не отрывая губ от его рта и еще сильнее впиваясь ногтями в его спину, и добавила низким, густым голосом, — ты один это знаешь теперь.

Сьенфуэгос считал про себя, пока длился поцелуй; он знал уже каждую складку ее рта. Потом Норма высвободилась, оттолкнула его руками и с суровым видом спросила:

— А теперь скажи мне, почему я приспешница мужа? Что дает ему превосходство надо мной?

— Власть. И умение пользоваться ею, — сказал Икска, слизывая губную помаду.

— Идем со мной. — Норма взяла его под руку и, как пьяная, стукаясь о перила, смеясь, гладя себя по волосам и царапая руку Икски, поднялась с ним по лестнице и открыла дверь спальни.