Я вздыхаю. Мы совершенно отрезаны от всех и всего. Рассчитывать можно только на собственную сообразительность. Это война, и мы солдаты. Чудовища, на которых мы охотимся, – та самая причина, по которой цех Охоты набирает рекрутов каждый год. Некоторые цеха вроде Исследователей пополняют ряды раз в несколько лет. Иногда чаще – если кто-нибудь пропадет на дальних рубежах. Однако Охота – совершенно иное дело. Охота пополняется постоянно, ведь иначе никак. И, прокручивая в голове эту мысль, я вспоминаю один случай с матерью.
Тогда я зашел в палату эрцгерцога поместья Урвинов, где отец некогда принимал гостей. Его кресло пустовало, зато мать была на месте. Она сидела на своем престоле, сложив руки на коленях, и ее белые волосы словно бы светились в лучах солнца. На ней было платье винного цвета, а рядом стояла прислоненная к подлокотнику белая трость.
– Подойди, присядь со мной, – велела мать, похлопав по сиденью пустого отцовского трона.
Я не сдвинулся с места, потому что считал себя недостойным. Отца тогда уже не было с нами, но я из-за малых лет не мог унаследовать его статус. Трон теперь принадлежал дяде, просто потому, что в его жилах, а не в жилах матери текла кровь Урвинов.
– Сядь, – приказала мать.
И когда я наконец забрался на трон, все вокруг мне показалось невероятно большим. Ноги не доставали до пола, до подлокотников приходилось тянуться.
– Ты сын своего отца, – напомнила мать, нежно гладя меня по щеке и серьезно заглядывая в глаза. – И боюсь, что теперь, когда его нет, стоит ждать вызовов, к которым никто не мог тебя подготовить. Даже я.
Мой детский разум не мог вообразить ничего страшнее встречи с провлоном.
– Вызовов? – переспросил я, нахмурившись.
Помедлив, мать отошла к картине, занимавшей всю западную стену. Полотно изображало арктического горгантавна. Он был меньше южных собратьев и не такой чешуйчатый, зато выглядел куда грознее: белый монстр, усеянный сосульками, кидался вслед поврежденному кораблю.
– Война, – сказала наконец мама.
– Война? – поморгал я. – С пиратами?
– Хуже. Мне кажется, Скайленд не одинок. – Она обернулась и посмотрела мне в глаза. – Острова, Конрад, как они парят?
– Благодаря сердцам?
– Да, но кто их туда поместил?
Я уставился на нее, лихорадочно соображая.
– Но, мама, цех Науки учит, что Скайленд был всегда.
– Думаешь, это правда? Придет день, и мы узнаем, почему острова висят в небе, – пообещала мать. – Вот только вряд ли ответ нам понравится. А пока, – сказала она, снова глядя на картину, – нашим самым большим врагом остаются горгантавны.
Они в то время казались чем-то далеким. Да, Холмстэд готовился отражать нападения чудовищ и чудовища правда нападали, однако что-что, а охранять Северные пределы от небесных змеев отец умел. Его заставы всегда успевали предупредить остров вовремя.
Впрочем, мать намекнула на врага страшнее горгантавнов. Кто бы это мог быть? Я думал о повстанцах. Как-то у отца был помощник, которого арестовали за шпионаж в пользу соперника, но кто это был, я не знаю. Лазутчика казнили как предателя: бросили за борт корабля, отрезав руки, чтобы он не мог даже взмахнуть ими.
– Пока ты силен, Конрад, и пока здесь, – обернувшись, она указала на мое сердце, – ты добр, ты будешь возвышаться, несмотря ни на что. Понимаешь?
– Да, – сказал я. – Понимаю, мама.
Она слабо улыбнулась, огладив пальцем ямочку у меня на подбородке.
На долю мгновения мне успевает показаться, будто она снова рядом и так же треплет меня за подбородок. А при мысли о том, что в ее последние мгновения жизни меня не было рядом, я ощущаю холод и пустоту.
Этот мир убил мою маму.
Я бью кулаком по иллюминатору.
Некоторое время еще прокручиваю в голове события, приведшие к ее смерти. Думаю: что бы я сделал иначе? Как успел бы вернуться к ней вовремя?
Потом отхожу от иллюминатора. Заснуть не выйдет, ведь мой разум объят яростью. Поэтому, услышав урчание в желудке, иду по тихим коридорам на камбуз. К несчастью, в холодильном шкафу пусто. Я издаю стон. Неудивительно, что Громила хотел заставить Родерика заново пополнить припасы. На нижнем уровне у нас полно еды, единственная проблема в том, что… Ладно, он сейчас все равно должен спать. И я постараюсь не шуметь.
Нижняя палуба утопает в тени. Студеный воздух холодит кожу. Здесь нет иллюминаторов, только несколько красных кристаллов на стенах. Кругом прикрепленные ремнями к полу ящики; в центре – одинокое темное пятно. Гауптвахта.
Я еще даже не дошел, когда…
– Капитан, – раздается шепот.
Я закрываю глаза.
К решетке губы прислоняется темный силуэт, в слабом свете видны только зубы. Выглядит так, будто в воздухе завис ухмыляющийся рот.
– Не спится? – спрашивает Себастьян.
Отчасти мне хочется взломать клетку и отмутузить его. Утопить эту безумную улыбку в крови, стереть ее, чтобы он больше никого не попытался убить.
– Добрый вечер, Себастьян.
– С чего такой поздний визит?
– А я не к тебе.
Сворачиваю в проход между рядами припасов, иду по каньону из ящиков. Контейнер в дальнем его конце открыт, деревянная крышка прислонена к стенке.
