Точно в огромных часах полоса света была маятником, который колебался над широкой поверхностью моря. Этот маятник отсчитывал минуты, погребая в пространстве старые и вызывая новые, которые в свою очередь должны были исчезнуть в ненасытной утробе пережитого. И в то время, как световой маятник приходил и уходил, напоминая Нильсу и Мерте о проходящем времени, молчание между ними точно начинало говорить и без слов сближало их. Они засыпали в темноте, с впечатлением последнего колебания света в глазах и с грохотом морского прибоя в ушах.
Но хотя они всегда знали, о чем думал каждый из них, у Нильса было на уме нечто, сверлившее ему ум непрерывно, о чем Мерта была в неведение. Правда она знала, что час, которого она давно ждала, скоро пробьет, и ей случалось съеживаться от страха при мысли, что тогда будет. Правда и то, что она втихомолку -- так, чтобы Нильс не знал, -- припасала пеленки и свивальники, сколько было возможно, стараясь, чтобы эти вещи не попадали ему на глаза, так как угадывала, что он не выносил напоминаний об этом. Но все-таки она не подозревала, что именно мысль об этой минуте и в особенности о том, что должно было случиться потом, связывала язык Нильса и заставляла его изо дня в день сидеть молча. Она не знала, что в душе Нильса росла против народившегося еще ребенка ненависть, с которой он боролся, как с демоном.
Нильс не мог отделаться от мысли, что ему не вынести вида этого ребенка. Не помогали никакие разумные доводы. Нильс по-прежнему был твердо убежден, что поступил, как следовало; вернее, он знал, что никогда не смог бы поступить иначе. И в то же время он боялся того, что должно было случиться, как человек может бояться судьбы, которую сам накликал на себя. Он чувствовал ненависть к этому ребенку, не рожденному еще на свет, и ему казалось ясным, что ребенок другого должен разорить семейный очаг, который еще только отстраивался и далеко еще не был готов.
Между тем зима подвигалась вперед. Она пришла с северными ветрами, льдом и снегом. За много лет не могли припомнить другой такой зимы на западном побережье. Она сковала злые морские волны под ледяным покровом. Говорили, что установилась езда на санях до мыса Скагена. В шхерах люди навещали друг друга пешком или на коньках. В Сольмере так и кишели чужие люди. Рыбная ловля, лоцманский труд, гребня и плаванье под парусами -- вся эта постоянная работа населения шхер была отложена, и на много миль вокруг пустынные шхеры превратились в людное место, где велись оживленные сношения, бойко торговали и заботились об удовольствиях, как в городах, .словом, где люди точно играли "в жизнь на материке", о которой молодежь много слышала, но которую прежде не имела случая видеть в действительности.
Нильс и Мерта жили слишком далеко в стороне, чтобы их могло касаться оживление в селении. Разница для них была, в сущности, только та, что Нильс уже вовсе не отлучался в это время ради лоцманской службы, да маяк перестал светить по ночам. Был уже конец февраля, а ледяной покров блестел еще всюду, насколько глаз хватал. Всюду царила тишина. Море спряталось, залезло под свое ледяное одеяло, и его грозный голос молчал.
Однажды ночью Нильс вышел из маленького дома, стоявшего дальше всех других на скале. Ветер гудел и свистел под черепицей крыши, бросал куски ледяной коры и мелкого снега в лицо Нильса и начисто сметал снег со двора. В руках Нильса был фонарь, освещавший его взволнованное лицо. Когда од повернулся против ветра, от него легла через всю занесенную снегом горку тень, точно огромное привидение, у которого ноги были похожи на длинные, колебавшиеся черные ленты, а тело ц голова уходили поверх крыши дома в туда. Человек и тень скользили дальше через гору к селению, в тесные улицы, где огромная тень раздробилась, потом съежилась, а человек с фонарем остановился у одного окна и крепко постучал в стекло. Нильс был взволнован и звал громким голосом. Ему ответил женский голос из дому, и через некоторое время при свете колебавшегося фонаря пошли назад уже двое. Они вышли из селения, прошли через занесенные снегом скалы и направились к мысу на западе, где стоял дом лоцмана. В этот дом они вошли.
С отчаянием в сердце остановился Нильс, услышав, что великая работа рождения там уже началась. Он стоял, не зная, что начать, и перед действительностью казалось, будто у него отчасти забылись мысли, которые его так мучили и которых он не хотел обнаруживать. Но его сил не хватило остаться в избе. Он только подошел к кровати и погладил волосы жены. Потом он надел свое теплое пальто и вышел на мятель.
Нильс недалеко отошел от дома. Он поднялся на лоцманскую площадку. Дверь сторожки была открыта, и он знал, что там он может остаться один. Он сел и отодвинул ставень, чтобы можно было смотреть.