-- Это я намерен жениться на ней, -- сказал Нильс. Говоря это, он побледнел, а глаза его ушли в глубь и голос стал такой глухой, что едва можно было расслышать -- Молчи, -- остановил он, когда другой хотел что-то сказать. -- Молчи и слушай меня. Я любил ее с тех пор, как она была у первого причастия. Я играл с нею на дворах ребенком. Я встречался с нею у церкви. Это моего ребенка она носит теперь. Понимаешь? И если ты хоть кому-нибудь скажешь иное, я зарежу или застрелю тебя, где бы ты мне ни попался.
Оба парня стояли друг перед другом и на минуту водворилось молчание. Никто, посмотрев на них, не мог бы сказать, чем окончилась бы борьба между ними. Но в голосе и во взгляде Нильса, да и во всей его фигуре было что-то особенное, связывавшее другому язык. Может быть, также чувство Шегольма было менее глубоко; даже нет ничего невероятного в том, что он был доволен так дешево отделаться от обязанностей отца. При том он был так ошеломлен, что едва мог говорить, а Нильс был в том возмущении, которое дает власть над людьми.
И Нильс принудил другого дать обещание, даже не коснувшись его рукою. А когда это было сделано, Нильс пошел домой и потребовал себе пищи. Он ни с кем не говорил, а пошел потом вниз к своей лодке, поставил парус и ушел в море, где оставался, пока не засверкал маяк среди темных заливов и шхер.
Тогда Нильс Олафсон повернул лодку и направился домой. Теперь путь перед ним был ясен, и легкими шагами он взбежал на берег.
Впотьмах он направился прямым путем к избе Сторе Ларса и отпер дверь, даже не постучав. Сторе Ларс высунулся из дверей горницы и спросил, кто там, но Нильс ответил только, что ему нужна Мерта. II его голос был такой, что Сторе Ларс пропустил его мимо себя, недоумевая только, что случилось.
Нильс пошел прямо наверх, в комнату, где Мерта уже лежала в постели. Там он склонился над кроватью, и этот сильный мужчина заплакал, как дитя.
Но когда ему удалось, наконец, сказать, что он хотел -- это далось медленно и лишь в дрожащих отрывках -- тогда Мерта сказала: нет и еще раз нет! Он не смеет! Он не добьется этого! Так на свете не бывает! И в то же время она обнимала его шею, благодарила его и плакала. В темноте там Нильс возрос для нее в великана, стал точно божеством, которое избавляло ее от всякого зла и опасности, и ей представлялось, что она всю жизнь будет стоять перед ним на коленях и благодарить его.
До самых облаков поднимались в груди молодых людей волны, и эти волны не улеглись даже, когда Сторе-Ларс постучался в дверь и выразил мнение, что Нильсу пора бы уйти -- из-за соседей.
Тогда Нильс распахнул двери и сказал:
-- Это я сделал девушку несчастной и не будет лишним, чтобы я загладил свою вину.
А в постели Мерта лежала и плакала от волнения и счастья перед жизнью, которая могучими взмахами крыльев опять переменяла направление и влекла ее назад к солнечному свету. Она плакала в умилении перед человеком, который был выше и лучше всех других на земле и которого она всегда любила.
* * *
Нильс достроил кухню и одну комнату в своем новом доме, и свадьба состоялась в ноябрьский день, когда туман тяжело лежал над морем. С маяка доносились предупредительные выстрелы, точно салютуя свадебное шествие, выходившее из церкви, и колокола звучали в сгущенном воздухе смягченным звоном.
Так поселились Нильс и его жена в новом доме, который стоял на скале и возле которого соленая пена во время западных бурь взбрасывалась выше окон.
Была уже зима. Нильс уже начал свой первый год лоцманской службы. Пришло Рождество со своим перерывом в тяжелом однообразном зимнем настроении, пришло с празднествами и пирушками, пошло из избы в избу зажигая свечи, раздавая подарки и делая сердца людей более открытыми и горячими, как может делать только Рождество. Потом оно миновало и вокруг скалистого острова завыли январские бури.
Рождество погостило также у Нильса и Мерты, и там оно нашло удивительно праздничное настроение. Между Мертой и Нильсом царило огромное, горячее и полное значения безмолвие, которое свидетельствовало о счастье, еще не решавшемся показать свою солнечную улыбку, как птица, что в ожидании рассвета, прячет свою голову под крыло. В те месяцы, что они уже прожили в браке, между ними не было произнесено ни одного дурного слова. Зато много было такого, что принуждает думать и что трудно выражать словами, и немудрено, что их дом часто посещал один унылый гость. Этого гостя звали молчанием. Нильс и Мерта чувствовали, каждый по-своему, что пережитое ими было необыкновенно и значительно, что оно не годилось для чужих ушей, что никто не мог бы разделить чувства и мысли самих Нильса и Мерты. И это создало что-то таинственное вокруг всей их жизни. Ни он, ни она не выражали охоты бывать среди чужих людей.