Сидя там, он раздумывал, как бы он чувствовал себя теперь, если бы то был его ребенок, которого они ждали. Он сжал руки от огорчения, но тотчас же отбросил эту мысль и попытался воскресить в себе то чувство, которое сделало его однажды справедливым и добрым. И вот, ему показалось, что это удалось и что озлобление, столько времени клокотавшее в нем, смягчилось и уступило место другим чувствам. Ясно припомнилось ему, как он сидел однажды один в то утро, когда Мерта сказала ему, как все случилось и как он почувствовал тогда, что волны крови улеглись и солнечный, свет прорвался через жесткую кору его гнева и презрения.
Час за часом сидел Нильс, раздумывая об этом. На востоке появился уже бледный рассвет; в воздухе бушевала еще буря, гудевшая в пространстве. Нильсу казалось, что он сидел совсем так же, как теперь, в незабвенный день, когда принято было великое решение и, несмотря ни на что, он привязал к себе Мерту навсегда. Ему казалось, что он припоминает все, что тогда чувствовал, говорил и делал с того мгновенья, как Мерта начала говорить, до того, когда, дрожат радости и душевной боли, он стал на колени возле ее постели. Он все помнил. Он мог повторить каждое слово, снова пережить каждое чувство. И слова, н чувства взвились в его душе на сильных крыльях. Его грудь вздымалась свободно и то, что он теперь испытывал, отнесло прочь размышления, взяло с собою безумную ненависть к невинному ребенку и сделало его иным, более сильным человеком. Он вторично пережил то же самое и принял это, как чудо.
Ведомый тем же чувством, которое уже раз привело его назад с ложного пути, на котором он блуждал, Нильс встал. Ледяное поле, как ему казалось, началось перед ним. Как он сделал однажды, так же хотел сделать теперь. Он хотел идти в комнату и шепнуть Мерте на ухо слова, которые должны были облегчить ее страданья, помочь ей все перенести. В нем уже вовсе не оставалось жесткости. Слова дрожали на его губах, точно слёзы.
Быстрыми шагами поднялся он на скалу и остановился перед дверьми, прислушиваясь. Его поразило, что в избе было необыкновенно тихо. Неуверенно нащупывал ой рукою скобку, открывая двери.
Во всем, что давало настроение в маленькой комнате, было что-то, побудившее его соблюдать тишину. Он тихонько снял пальто и стал возле кровати, на которой Мерта лежала с закрытыми глазами и совершенна бледная. Бабка сидела на стуле у окна и, по-видимому, тоже спала. Казалось, они измученные обе заснули и спали, вероятно, уже давно. Нерешительно склонился Нильс над женой, но Мерта заметила, что он там, и открыла глаза.
Ничего не говоря, она улыбнулась ему. В ее взгляде была странная смесь печали и чего-то, точно успокоения после большой тревоги.
Нильс не понял.
-- Все кончено? -- спросил он нетвердым голосом.
Мерта кивнула головою и указала пальцем на диван, где на двух подушках лежал маленький сверток.
Нильс хотел подойти и поднять одеяло, которым было укутано маленькое тело. Но Мерта удержала его.
-- Я хочу сама сообщить тебе это, -- шепнула она. -- Он умер.
Нильс отступил на шаг и уставился на жену.
-- Умер?
-- Да, он родился мертвым. Уже более часа тому назад.
Нильс взял руку жены. Смешанные мысли носились в его уме. Он не мог понять, что это действительно правда, и ему приходилось повторять это короткое, всемогущее слово, чтобы поверить, что чудо действительно случилось. Нильс никогда не представлял себе такой возможности, и теперь этот исход являлся как бы ответом на его похвальные намерения. Он смог только пробормотать:
-- Зачем было маленькому существу помирать? Я попробовал бы быть к нему добрым.
-- Это я знаю, -- сказала Мерта.
Тогда Нильс подошел к маленькому мертвому телу и случилось нечто странное: он оплакивал ребенка от другого, того ребенка, который служил бы всегда напоминанием о преступлении против него самого. Но в то же время он чувствовал, что в нем самом совершилось что-то совсем иное. Оно пришло изнутри и вырвалось, как большая теплая волна. Оно взвилось и разрушило все оковы. Оно пело, щебетало, ликовало и кричало. Начаться должна была новая жизнь, не меньше, чем целая новая жизнь, и Нильс чувствовал себя в настроении кричать от радости, если бы маленькие, невинные, закрытые глаза не сдерживали его восторга.
С моря вдруг послышался могучий грохот. Казалось, сотнями разряжались пушки одна за другой. Слышались треск и взрывы. Казалось, вся природа возмутилась или лежала в родах.
-- Это вскрывается море, -- сказал Нильс.
И в его голосе звучала радость.
Точно в ответ на его слова явилась широкая полоса света, проникла через окно и остановилась, осветив стену комнаты. Стало очень светло, точно светало там снаружи и здесь внутри, и невольно Нильс овладел рукой Мерты. Оба, почти ослепленные, смотрели на полосу света, дрожавшую на стене. Это блеснул свет из глаза маяка, на котором первый раз зажгли огонь, как только море вскрылось.