И, как это часто бывает, другие точно понимали их потребность в уединении и не навязывались. Никто не задавал им каких-либо вопросов и, если кто-нибудь недоумевал, как обстояли дела в лоцманском доме, стоявшем так обособленно и одиноко, то немногие могли ответить что-либо определенное. Те, которые что-нибудь знали, имели своп сведения от Филле Бома, а к нему хорошо применялась поговорка: не королем еще сказано то, что сказала королева.
Что Август Шегольм молчал о том, что знал, было довольно естественно. Если бы он стал болтать, стыд лег бы на него, а не на кого-нибудь другого. К тому же на Сольмере кровь струится в человеческом сердце горячо, и хоть бы все население знало о тайне, которая привязывала Мерту к Нильсу крепче, чем венчание, слова священника и брачные обязанности, все же наверно не много бы нашлось таких, которые были бы достаточно грубы, чтобы найти Нильса, смешным.
Шапку долой перед таким человеком, и флаг на мачту!
Это знал и Нильс. Он знал, что всюду вокруг него парни искали себе жен, а девушки парней, и сводила здесь только, любовь. Смолоду отыскивали они друг друга и смолоду заводили свое гнездо. Налетали Мятом иные более суровые ветры, чем в молодости, набегали тяжелые бури, наступали плохие времена. Могли быть раздоры, бедность, пьянство и нужда. Но кое-что всегда оставалось от горячего солнечного света, который однажды был молодой радостью, и Нильс не знал на всем острове такого иссохшего, низкого и презренного человека, который в молодости взял бы себе жену по расчету.
Это влияло море, могучий воздух которого очищал все сердца, то море, на котором никому не приходилось оттеснять других, чтобы получить свой насущный хлеб.
Но несмотря на то, что он все это знал-Нильс ходил со своими мыслями один, а Мерта знала, что не имеет права жаловаться, если расположение духа у него тяжелое. Поэтому оба приучили себя к молчанию и говорили друг с другом только повседневные слова, которыми муж и жена должны обмениваться, чтобы можно было жить. Мерта всегда понимала, о чем Нильс думает, а Нильс со своей стороны полагал, что знает, что происходит в душе Мерты. Но он имел такую суровую схватку с жизнью и с ее силами, что теперь нужно было дать ему время и опомниться. Он поступил сразу сильно, как повелевало ему сердце, и никогда он не пожалел об этом. Никогда ему не приходило желание переделать сделанное. Он шел прямо перед собою, как лежал перед ним путь, и не оглядывался ни назад, ни по сторонам. Теперь, когда все было сделано и жизнь опять вступила в свою привычную колею, теперь он стал раздумывать, снова- и снова перебирая в уме, как все это произошло, отчего оно произошло и как непоколебимо он сжег за собою корабли. Он поступил так стремительно, что размышления, так сказать, пришли после поступков.
Все это Мерта понимала, и она боялась не молчания, когда они оставались наедине. Она его не боялась, но случалось, что оно мучило ее. Ей хотелось открыть перед Нильсом сокровеннейшее, что у нее было, изо дня в день ей хотелось показывать ему, как ее сердце переполнено радостью и благодарностью, показывать ему беззаветной преданностью, как он возвысил ее, подняв до себя. Но в то же время она чувствовала, что одно преждевременное слово может разрушить все, что строилось месяцами, а потому она подчинялась безмолвно выражаемой воле Нильса и молчала, как и он. Его молчание связывало ее так же, как и всякое его желание, которое она могла угадать или почувствовать.
Зимою случилось обстоятельство, нарушившее однообразие: Август Шегольм покинул остров. Говорили, что он сам просил перевода. Необычно было, чтобы уроженец Сольмера переселялся, и в начале болтали об этом то да се. Но пересуды сами собою затихли, когда он уехал, потому что все знали, что Август Шегольм принадлежал к людям, всегда стремящимся к переменам. К тому же он получил именно то лучшее, чего желал, так как попал на станцию ближе к городу.
Это обстоятельство явилось точно облегчением, как для Нильса, так и для Мерты: из-за них, конечно, оно и случилось. Но оно не принесло с собою перемены, на которую Мерта надеялась: оно не разбило молчания, затемнявшего существование супругов. Это молчание появлялось за обедом, когда пища стояла на столе, и после еды, когда они сидели друг против друга. Оно появлялось, когда Нильс работал дома и Мерта тут же хлопотала по хозяйству. Но особенно аккуратно оно появлялось по вечерам, когда ветер выл за углами, а море казалось черным, с белою опушкою из пены у берегов. Тогда световые полосы от маяка прямыми чертами из пламени прорезали потемки и их отблеском освещалась маленькая комната, в которой они сидели. Когда они бывали в постели и лампа бывала потушена, они подолгу лежали молча и не засыпая, и через определенные промежутки времени появлялся этот свет, озаряя стену так ярко, что они видели лица друг друга.