Помещение было сплошь уставлено небольшими коробами с какими-то странными стеклянными баночками, заполненными какой-то странной густой субстанцией; в углу пылилось несколько свёрнутых в рулоны икон, но некоторые ящики – самые объёмистые и крепкие на вид – привлекли моё внимание особенно.
Заинтересовавшие меня ящики были прикрыты тяжёлыми крышками. Пришлось немало попотеть, прежде чем я смогла сдвинуть одну из них. Любопытство как всегда взяло над страхом вверх, – я твёрдо решила заглянуть внутрь. Впрочем, пробивающийся сквозь приоткрытую пасть черепа свет ни в какую не желал притрагиваться к дну. Именно поэтому мне пришлось вытянуть над ним череп.
О, если бы ты мог это видеть, Дневничок. Если бы ты только мог видеть… Тогда, едва я смогла разглядеть содержимое треклятого ящика, мой тихий улыбчивый фонарь выскользнул из руки. С влажным шлепком он упал внутрь, и там же взволнованно затрещал, чтобы вскоре погрузиться во мрак и наверняка остаться в нём навсегда. На миг в том мраке оказалась и я. По крайней мере, в глазах потемнело, а желудок болезненно сжался, задёргался в безжалостном тупом спазме. Пришлось даже прикрыть рот, чтобы сдержать ни то крик, ни то рвоту, ведь то, что покоилось внизу, ужаснуло меня сильнее, чем что-либо увиденное прежде, повергло в продолжительное и крайне глубокое состояние шока.
Что же это было? Что заставило меня забиться в крупной безвольной дрожи и отступить?
В ящиках хранилось мясо. Да, Дневник, ты всё правильно прочитал. Мясо.
Мясо было самого разнообразного вида и качества. В затемнённой глубине лежали растерзанные тушки крыс и кошек, и даже собак. Их оскаленные пасти застыли в отчаянном вое, и затянутые белёсой пеленой глаза смотрели друг на друга, на стены своего жуткого обиталища и потолок.
Мыслей больше не было. Точнее, они были, но в форме одних лишь образов. Я представляла себе резкие взмахи тесака, зажатого в руке Энди, воображала ужасающие картины умирающих в предсмертной агонии зверушек словно наяву, и раз за разом прокручивала в памяти подробности увиденного. Забавно, но только спустя минуты я припомнила среди трупов и слипшихся кусков самую ужасающую деталь.
Не смея дышать, я обернулась.
Череп теперь смотрел в потолок и образовывал на нём дрожащий янтарный прямоугольник, придававший комнате вид крайне зловещий и многообещающий… Сама я пребывала в полной тьме, – со временем мне всё явственнее начало казаться, что рядом со мной кто-то беззвучно двигается, легонько дотрагивается до волос и дышит.
Вздрагивая и растирая по лицу слёзы, я медленно вернулась к ящику, задержала дыхание и вновь заглянула внутрь. Там, среди изломанных тел и жирных кровоточащих кусков, из самого центра внушительной кучи выступало лицо. Невероятно бледное и девственно чистое, лишённое малейшей растительности на подбородке и голове, оно едва заметно улыбалось и вглядывалось в самую суть моей души расфокусированным, ничего не выражающим взглядом потусторонней во всех смыслах черноты.
Самообладания хватило ненадолго. Карамельной шрапнелью ударило в голову что-то искрящееся и холодное, да с такой силой, что я чуть не опрокинула кресло. Отшатнулась прочь, будто чумная. Судорожно вцепившись в свой драгоценный красный кубик, я мычала и всхлипывала, до боли сжимала его, будто хотела раздавить; слышала и слушала заходящееся биение собственного сердца.
Оно всё ещё было там, это лицо. Спокойно прикрыв глаза и вслушиваясь в мои всхлипы, лицо улыбалось вместе с горящим черепом зловонной тьме, улыбалось самой смерти, будто та была его дражайшей подругой. Единственной подругой.
Спустя время я всё же решилась подойти к ящику в третий раз. Зажмурив глаза и не дыша, я заставила себя склониться вглубь ящика, – всё ниже и ниже, пока ладонь не коснулась гладкой поверхностью черепа, а кончики пальцев чем-то холодного и липкого… лица. Не знаю как, но я сделала ровно то, чего боялась больше всего на свете. Последующее движение вряд ли можно описать простыми словами. Да и к чему это. Скажу лишь, что кресло дёрнулось так, что запросто могло опрокинуться, но что-то чудом удержало его, дало мне лишний шанс. Каким-то образом череп вновь покоился на моих дрожащих коленях и ухмылялся. Не знаю уж, что его веселило больше, – мой близкий к животному ужас, или неожиданное освобождение. Скорее второе. Всё же не суждено ему было торчать в ящике с лицом веки вечные. При беглом взгляде могло даже почудиться, что кроме всего прочего череп был этому несказанно рад, – ярко горели его глаза. Я, в свою очередь, никогда прежде так не радовалась свету.
