В отношении же остальных ленковцев дело решили рассмотреть в открытом судебном разбирательстве. В том числе и по обвинению шестнадцатилетнего Федора Кислова, хотя следователь Н.И. Колесниченко в своём заключении высказал серьезные сомнения в этом:
Через несколько дней 75 обвиняемым под роспись объявили, «что дело о них назначено к слушанию на 1 октября».
В преддверии суда нервный накал наполнял обе стороны. Обвиняемые не только пачками писали прошения о дополнительной адвокатской защите, но и столь же обильно заявляли ходатайства о вызове в судебное заседание дополнительных свидетелей. Большинство этих заявлений выглядело курьезно. Примером тому – выдержка из одного только постановления распорядительного совещания ВКС:
Особенно много и бестолково писал Баталов. Было внешне заметно, как его захлестывают отчаяние и животный страх. Коська теперь боялся всего – сокамерников и следователей, очередного утра и очередной ночи, лязганья ключей в замках на обитых железом дверях камеры, разговоров в коридоре и собственных снов. Но больше всего он боялся, что его лишат жизни. Не потому, что ему хотелось жить, – об этом Коське не думалось. Не думает же человек, например, о том, что ему хочется дышать. Дышит да и дышит.
У Баталова просто в голове не укладывалось, что кто-то проделает с ним то, что до сей поры, не задумываясь, делал он. Собственноручно убиенные ему не снились, а он себе снился – маленьким, скрюченным, посинелым трупиком на земле, с грудью, разорванной пулями палачей, с торчащей к синему высокому небу бородёнкой. Потому бросался Коська из крайности в крайность: после майской попытки зарезаться в камере каялся следователю, искал зацепки для снисхождения на суде. Но в середине августа подговорил Яшку Бердникова, и они объявили голодовку. Решимости под урчащее брюхо хватило только на три дня, потом у Коськи был новый всплеск «сотрудничества со следствием», только искренности не прибавилось: выгораживал себя, плакался. И строчил, строчил жалобы, заявления, прошения, ходатайства.
