– Смородников! К Латышеву! – окликнул Якова, тыча зажатой в кулаке нагайкой куда-то за спину, незнакомый Абрамову милиционер, подлетевший на молодом чалом игрунке – Срочно вызыват!
– Извини, Батя, – Яшка резко вскочил в седло. – Вечером жди в гости. Обязательно буду!
И – прямо с места в карьер, полетел намётом вдоль улицы.
– От горячая кровь! – довольно проговорил, провожая взглядом Яшку, Аносов. – Добрый боец, а, Абрам!
– Моя выучка! – не смог сдержаться Барс-Абрамов, видя в Яшке себя, молодого, здорового и лихого.
– Слышь, Абрам, на процесс-то пойдешь? – сменил тему Аносов.
– А как же! – посерьёзнел Абрам Иосифович. – Хочу во всех подробностях рассмотреть эту бандитскую гидру. По мне – всех бы к стенке, а тут, ишь – новые порядки: защитники ворью и убийцам назначены. Чудеса! Вот и хочу это представленье увидеть во всех подробностях. Мне в МВД именной билет дали! – добавил с гордостью.
– Ну а я – один из основных свидетелей. Пришлось кое-где и лично поучаствовать в разгроме шайки, – со значением сказал Аносов. – Так что безо всяких билетов… Обязан присутствовать и вникать. Ну и, видимо, вопросы ко мне у суда будут.
– Но ты у нас завсегда в гуще варился! – засмеялся Абрам Иосифович. – Давай, давай, следи там, чтоб этим злодеякам никакой поблажки не было, а все их чёрные дела – наружу, без утайки.
– Ладно, Абрам, пойду готовиться к процессу, – важно ответствовал Аносов.
На том и обменялись крепким рукопожатием на прощание. И Барс-Абрамов пошагал домой, вдоль по Амурской, мимо высокой трехэтажной махины бывшей гостиницы «Селект», где теперь квартировало республиканское правительство, мимо приземистых каменных домов бывшего второвского торгового ряда, мимо главной жемчужины былого забайкальского купца-миллионщика Второва – громадины Торгового пассажа, раскинувшегося на целый квартал от Амурской улицы вверх по Иркутской, увенчанного по углам двумя массивными куполами в виде старорусских богатырских шлемов.
Величественное здание Второв воздвиг более десяти лет назад, облицевал его глазированной белой плиткой. Ныне в поражающих воображение трехэтажных хоромах с высоченными потолками и обилием просторных залов размещался Нарсоб – Народное собрание ДВР.
Самый обширный зал бывшего Второвского пассажа как раз и приспособили для судебных заседаний по делу ленковской шайки. Просторнее помещения в Чите просто не было.
Абрам Иосифович обошёл понизу закругленные ступени, ведущие к главному входу в Нарсоб, посмотрел на отблёскивающие в предвечернем солнце огромные окна зала заседаний. Ему вдруг показалось, что внутренний объём зала источает какое-то неосязаемое, нервное электричество, словно сочащееся через высокие стекла наружу. И эта совершенно непостижимая субстанция обволакивает его, подчиняет, наполняет все клетки тела непонятным, тревожным чувством ожидания финала. Финала, в который до сих пор всё ещё не могли поверить многие читинцы. Финала кошмара, многим казавшимся вечным.
Абраму Иосифовичу подумалось, что начинающийся через несколько дней процесс над бандитами – не только закономерный итог ленковского разгула, длившегося больше года. Это – итог большего. Финал ужаса, который властвовал над людьми и в Чите, и далеко за её окрестностями, уже несколько долгих и мучительных для нормального человеческого сознания и жизненного уклада лет.
Нагайки, тревожные паровозные гудки и зловещие залпы у подножья Титовской сопки в девятьсот пятом… Серые солдатские колонны и отчаянное ржание казачьих лошадей, загоняемых по дощатым сходням в щелястые теплушки девятьсот четырнадцатого… Красно-кумачовая эйфория восемнадцатого, комитеты, декреты, барабанная дробь и фуражки-бескозырки непроницаемо меднолицых солдатиков божественного микадо… Хоругви, аксельбанты и рычащие газолином лакированные автомобили атамана над всеми атаманами, быстро растерявшие лак и блеск под потёками крови из маккавеевских вагонов смерти, партизанская голодная вольница и отчаянность… Шашки, папахи, винтовки, бомбы, патроны, броневики, аэропланы… А потом и эта бандитская сволочь!
Святый Боже, сколько усилий, нервов-жил, пороха, взрывчатки, стали, свинца! И ради чего… Рубить, стрелять, душить, топить, жечь живьём и с живых кожу сдирать, взрывать в клочья друг друга – и конца этому нет до сих пор… Ради чего?
Каблуки проваливались в песок. Если все гильзы патронные, отрыгнутые винтовочными и пулеметными затворами, пистолетами и револьверами рассыпать сейчас по песчаному простору Амурской улицы – наверное, не только её всю покроет латунно-медная россыпь. Но как же тогда зловеще будут звучать шаги!
