Крах атамана полностью

Ронский поостерегся пойти для прощания с видными деятелями борьбы за советскую власть. Сидел в конторе Трофимова, в «своем» кабинетике, жадно читал передовую статью в свежем номере газеты Политуправления НРА «Боец и пахарь».

Под крупным и категорическим заголовком «Контрреволюции должен быть положен конец!» газета писала:

«Мы до сих пор еще не завоевали возможности мирного труда по восстановлению нашего хозяйства. Мы проливали потоки крови, отстаивая свое право на жизнь, свою независимость от японцев, свою свободу от плетей и шомполов атамана.

Мы теряли братьев, отцов в этой великой борьбе, и мы победили. Теперь у нас на очереди другой враг, беспощадный враг. Враг, которому не должно быть, не может быть пощады. Враг, который не останавливается не перед чем в своей темной, необузданной жестокости. Этот враг – бандитизм.

…Не так давно имел место крупный налет на ст. Могочи. Убивались невинные граждане. Насиловалось и грабилось население, уничтожалось народное добро.

Убиты товарищи Петр Анохин и Дмитрий Крылов.

Это – последняя капля. Чаша переполнена. Больше не могут оставаться безнаказанными преступления, которым нет названия…»

Ниже была опубликована посмертная статья Анохина «Почему введена смертная казнь?», в которой автор спрашивал: «Что делать, когда разные банды грабят население на протяжении сотен верст и разоряют вконец крестьянское хозяйство?» И отвечал: «Власть должна применить самые суровые меры в борьбе с подобными преступлениями, иначе она будет не власть, а беспомощный ребенок, и население будет расправляться самосудом».

Володя Ронский, думая о погибших, тоже, как Бельский, как сотни и тысячи людей, не сомневался: белая сволочь приложила к этому руку. Хотя не видел он большой разницы между контрреволюционерами-золотопогонниками и уголовщиной. Убивали и те, и другие. Грабили одинаково. Одинаково хотели и власти над людьми, основанной на насилии, безоговорочном подчинении. Разве что первые для власти своей изобретали красивую оболочку в виде царского великолепия, золотоносного офицерства, пропитанного ладаном духовенства, а бандиту-уголовнику такая вот оболочка, деликатно именуемая государственным устройством, была без надобности.

Володя Ронский не слышал речи военмина Блюхера над гробами убитых, других скорбных слов, пронзительной меди духового оркестра и резкого, оглушительного троекратного залпа над могилами.

Володя Ронский смотрел поверх газетного листа куда-то в точку и спокойно обдумывал, как ему вести настолько аккуратную линию со старшим Баталовым, мужиком, которому палец в рот не клади, чтобы и все поручения Дмитрия Ивановича Фоменко выполнить, и не погореть ненароком.

Особенно будет обидно, если погоришь из-за выбранного облика торговца – а как его самого грабить начнут, посчитав, что постоялец – кусок жирный? Это было бы смешно, с одной стороны… Не перегнул ли палку с угощениями? Братцы Баталовы слаще морковки, как говорится, ничего не пробовали, а он к ним с португальскими сардинами в жестянке размалеванной. Польстятся и ограбят. Вот цирк будет!..

Эта жалкая мыслишка и мелькнула, когда вечером в его комнату сначала заглянул Спиридон, а потом из-за спины брата показался, сумрачный как всегда, бельмястый Коська.

– Ты, что ли, Володя, насчет оружья спрашивал? Для знакомца свово? – с порога проскрипел старший из братьев.

– Чего? А, насчет ружья! Ну-ну! – оживился Ронский.

– Ружья пока не нашлось, можа, попозже, – нажимая на последний слог, ответил Коська. – А пока – вот. Сколь за такую дурынду знакомец твой отвалит?

Баталов протянул Ронскому грязную тряпицу, в которую, как было сразу заметно по очертаниям, завернутым оказался вороненый новехонький «браунинг».

– Эва! – разочарованно протянул квартирант. – Невелик калибр! А что, одну пушку торгуете?

– Чево жа, одну… Могём и две, – самодовольно бросил Коська и ткнул Спиридона в бок. – Кликни-ка Мишку сюда…