Таковым княжич хотел видеть себя сызмальства – конным, в дорогом доспехе, с родовым мечом при поясе, суровым. Верные люди шли за ним, а отец… тот, кого Влас знал отцом, впервые гордился им. Одного не ведал княжич, когда, ещё юнцом, представлял, что поведёт дружину в бой. Не ведал, как будет горько.
Тур подстегнул коня и поравнялся с сыном.
– Что не весел?
– А что радоваться? Не на пир, чать, едем.
– Помнится, именно ты говорил, что надо дать Змею отпор. Вот он я: послушался, вернулся.
– Ты вернулся потому лишь, что удалось пополнить дружину наёмниками, а войско Змея пострадало от оползня.
Посадник спорить не стал.
– Да. Ты молод, сын. Есть время отступать и есть время сражаться. Дадут боги, и ты научишься отличать одно от другого. Ты повёл людей в бой, и их дети запомнят тебя как убийцу. А я увёл тех, кого мог увести, и стал защитником. Вот и думай сам, что лучше.
Посадник был мудр. В отличие от брата, в торговом деле он разбирался куда как лучше, чем в воинском. И, что греха таить, поступил верно. Нынче настал черёд Змея обороняться, и отдохнувшая сытая дружина Тура сумеет загнать его так далеко в степь, что не выползет боле никогда. Но Влас ехал мрачнее тучи. Много ли радости в победе, если не разделить её ни с другом, ни с любимой?
Княжич первым проехал по холму, по погребённым под ним мужам – шляхам, срединникам… не всё ли равно? За ним – Тур и дружина, мужики из соседних селений, наёмники, те из тяпенцев, что могли держать оружие – все, кого удалось собрать за короткий срок. Несдобровать врагу! Когда же Влас остановился перед лагерем выживших степняков, остановились и все те, кого он привёл.
Степняки ютились в основании обрушившегося холма. Промокшие и замёрзшие, грязные, наспех перевязанные. Они и заметили срединников не сразу, так были увлечены действом, что происходило у большого костра. А что там происходило – поди пойми. Влас лишь почуял, что пахнет горелым мясом. Он поднял руку, отдавая команду лучникам, и… обмер. Потому что шляхи расступились, и в толпе он разглядел соломенную голову Змея. И лишь спустя мгновение признал в нём Шатая.
– Что медлишь? – процедил Тур.
– Мало чести нападать на безоружных.
– Они напали на земледелов и баб. Не с ними о чести балакать.
Княжич медлил. Мало проку с военачальника, трусящего отдавать приказ потому лишь, что боится задеть знакомца в толпе… Но Влас боялся.
А у шляхов – ни сторожей, ни дозорных! Сидят себе в низинке, ждут, покуда неприятель, стоя на оползне, расстреляет глупцов из луков! Словно не воины, а дети малые! Откуда бы срединному княжичу знать, что все выжившие столпились у костра, уносящего в степь дымные останки старого вождя, чтобы поприветствовать нового. И что коснуться его, хоть кончиком пальца, – к великой удаче. А гаркнуть на воинов да разогнать всех по делам у Шатая попросту не хватало опыта. Да и чем может навредить кучка изувеченных деревенщин, оставшаяся в Тяпенках?
Долго степняки не замечали нависшую над ними угрозу. Сердце ударило не меньше десяти раз прежде, чем зафыркавшие от дыма кони выдали атакующих. Тогда лишь шляхи метнулись за оружием, а Тур вместо сына велел:
– Целься!
Шатай стоял у самого костра, а приближающиеся к нему шляхи не грозили клинком, не нападали. Нет! Они опускались на колени и утирали лбы краем его рубахи. Шатай вскинул голову, узнал Власа и… широко улыбнулся. И всё бы ничего, но подле него стояла Крапива. Стояла и держала за руку.
– Опустить луки! Убью поганого… – добавил княжич вполголоса и, на ходу выхватывая меч, ударил коня пятками.
Копыта взрыли мокрый склон, метнулись в стороны шляхи, не желающие попасть огромному жеребцу под ноги. Быть бы беде, да травознайка, отвыкшая бояться, узнала в грозном воине мужа. И не кинулась прочь вместе с остальными, а побежала навстречу.
– Влас!
Княжича как ледяной водой окатили. Схлынула ярость, как не бывало. Он спрыгнул наземь ещё раньше, чем конь остановился, подхватил аэрдын и закружил. Друзья ли вокруг, враги ли – всё едино. А она обвила руками его шею и сладко долго поцеловала.
– Живая, – выдохнул Влас. – Живая…
– А мэня?
Ревнивый Шатай, ясно, нашёлся здесь же.
– Что тебя? – У Власа обострилась челюсть, зубы заскрипели. – Тоже поцеловать или мечом приложить?!
– Твои поцэлуи мнэ ни к чэму, – усмехнулся тот. – Иди ко мнэ, аэрдын.
– А её поцелуев ты не получишь! Ты, шлях… – Княжич окинул взглядом любопытных степняков. Те похватали оружие, но нападать не спешили, будто ждали чего. Уж не приказа ли? – Ты что устроил?!
Шатай потупился.
– Отрубил голову Змэе…
Крапива всем телом прижалась к княжичу.
– Шатай убил Змея, – сказала она.
– Нэ совсэм я…
– Он, он! – поддержала шляшенка, невесть как затесавшаяся меж мужчин. – Я сама видэла! Новый вождь убил старого вождя!
Влас прищурился.
– Выходит, ты теперь их новый вождь?
– Выходит, что так.
– А ты… – Влас поставил лекарку на землю и отшагнул. – С ним.
Она пожала плечами.
– Если не достаёт силы, надо брать хитростью. Я пошла с Шатаем, чтобы убить Змея.
– Что ж меня не спросила?
– А то ты пустил бы!
– Не пустил бы. Нет. А теперь… куда ты пойдёшь? С ним? Или со мной?
